— Так вот знайте, господин Пинтер: стоит Мари захотеть, и она въедет в одну из комнат с окнами на улицу, право у нее на это есть. Вы, господин Пинтер, прекрасно знаете, что комнаты для прислуги не считаются жилым помещением. Но она не будет претендовать, если ей дадут другую, где можно поставить две кровати и шкаф.

— Ладно, ладно, я постараюсь все уладить.

Но прошло несколько дней, и все осталось по-прежнему, за исключением появившейся однажды на кухне сварливой и грязной старухи. Шаркая ногами, ворча и бранясь, она вымыла гору грязной посуды, кое-как подтерла кафельный пол, взяла свою затасканную сумку и ушла, хлопнув дверью. Вечером Мари тщетно искала свой белый фартук, который она обычно вешала сбоку на кухонном буфете. Даже не могла уснуть, до того расстроила ее эта пропажа. Где взять теперь новый фартук, ведь жалованья, которое она получает от Юци Пинтер, едва хватает на самое необходимое. Она прячет заработанные деньги в комоде под простынями, но, когда соберется наконец что-нибудь купить, цены возрастут вдвое. Юци постоянно ругает ее, зачем она ждет, пока деньги не обесценятся наполовину. Но что поделаешь, ведь ей так хочется кое-что скопить к возвращению Винце. Старая ведьма, больше некому взять этот фартук. Вся ее посуда, кастрюли на кухне. При этой мысли она как ужаленная соскочила с кровати, побежала на кухню и сунулась в буфет. Ну конечно, исчезла алюминиевая кастрюлька с длинной ручкой! В отчаянии она осмотрелась вокруг и обнаружила закопченную кастрюльку в раковине. Облегченно вздохнула и в чем была, босиком, в выцветшей ночной сорочке до колен, принялась песком чистить кастрюльку. Надо будет попросить Лаци врезать замок в буфет, а насчет фартука сказать Малике.

На следующий день она не находила себе места. То и дело бегала от Пинтеров на кухню, но Малика в тот день не готовила обед — барон снова уехал в Чобад, а жена его не нуждалась в горячей пище. Поздно вечером, услышав знакомые шаги, Мари выбежала из дворницкой. Сообщила Малике, что пропал ее белый фартук из кухни: по всей вероятности, стащила его старая ведьма.

— Я же говорила вам, запирайте свои вещи, — ответила Малика. — Если замечу у нее, скажу. У меня она вроде бы ничего не украла. А вы сами спросите у нее, может, и отдаст.

Мари печально кивнула: мол, ладно, что же остается делать. Они вместе поднялись по лестнице, баронесса, не заходя в свою комнату, прошла прямо к Мари, уселась на ее постель и глубоко вздохнула.

— Знаете, я даже рада, что Эгон уехал, ей-богу, устаешь с мужчинами, а с ним в особенности. Впрочем, ну их всех, я не привыкла ныть. Каждый раз он что-нибудь да выкинет: видите ли, не хочет проходить проверочную комиссию, ему там, дескать, делать нечего, вот и попробуйте втолковать ему! Если, говорит, придется довольствоваться ста хольдами, как-нибудь перебьемся это время. Я не люблю зря спорить, вы знаете, и всегда уступаю, но всему же есть предел. На сей раз решила настоять на своем. Ношу одно старье, а тут надо парикмахеру платить, купить сигареты, да мало ли еще что… Он обиделся и уехал в Чобад. Одно твердил: «В такое смутное время человек должен пассивно наблюдать за действиями черни, не вмешиваться…» Почему же тогда, позвольте узнать, Питю Матеффи и другие могут?.. Он хочет, чтобы мы вернулись в Чобад, вели хозяйство на ста хольдах, как вам это нравится, Маришка?

— Малика, вы говорите о ста хольдах так, будто это бог знает какая малость! Я знаю одно: будь у меня хоть полхольда земли и домик, я жила бы припеваючи.

— Тогда возвращайтесь в Пецел. Сейчас прямо-таки навязывают крестьянам землю! Впрочем, ваш муж рабочий, ему не полагается.

Мари засмеялась.

— Вы ошибаетесь, Малика, почему не полагается? Наоборот, я читала в газете, что рабочие получат усадьбы, участки для застройки. На чепельском заводе Манфреда Вайса уже пятьсот человек заявили о своем желании получить землю, а ведь мы тоже чепелевцы…

— Теперь все вы стали просвещенными, газеты читаете, что ж, тут мне за вами не угнаться, признаюсь откровенно, я еще ни разу не взяла в руки газету.

— Вот погодите, вернется мой муж, я тогда совсем образованной стану.

— Ну, если он у вас такой ученый… Да, что это я хотела вам сказать? Значит, вы жили бы припеваючи, имея полхольда земли? Но вы забываете разницу между нами. Какое бремя лежит на нас! Один особняк с двадцатью четырьмя комнатами содержать чего стоит! Ведь не сносить же его! А знаете ли вы, сколько для этого требуется прислуги и денег? Прислугу надо кормить, платить ей жалованье, а у вас совсем иной образ жизни. Вы не думайте, я не такая, как некоторые, я даже имею представление о социализме, да вы сами меня знаете, я понимаю, что и войну мы проиграли, все это так. Но грабить себя я не позволю, так и Эгону сказала. Хотелось бы знать, какая польза будет народу от того, что я тоже буду ходить в лохмотьях?

Мари лихорадочно искала ответ, но ее душила злоба и мысли путались в голове. Каждое слово этой женщины — кощунство, она чувствует фальшь в словах баронессы и свою правоту, но убедить ее в этом не умеет… «Ой, какая я глупая, да-да, непроходимо глупая! А как бы нужно ответить ей сейчас, такими же красивыми, убедительными словами, как это умеет делать, например, господин Фекете, ведь вот чувствую, а выразить не могу…» Но Мари все-таки нашла нужные слова:

— В том-то и дело, что они хотят, чтобы весь народ… чтобы никто не ходил в лохмотьях. В вашем представлении, Малика, рабочий — это какой-то бродяга, который одевается в лохмотья и не имеет гроша за душой… Но разве он виноват, что так беден?

— Что ж, я не против, чтобы все одевались прилично. Но эти нынешние политики лезут со своей демократией и коммунизмом! Я, право, не понимаю, почему коммунистам дали такую волю? Ведь они буквально везде!

— И результаты этого уже налицо!

— А по-моему, и через двадцать лет ничего не изменится к лучшему, если они останутся у власти. Как раз об этом вчера шел разговор у Берты. Конечно, я в политике мало что смыслю, но были знающие люди. Заводы и фабрики работать не будут, потому что нет сырья, угля, станков и бог знает чего еще, все остановится, земля запустеет, так как никто заботиться не будет о необходимых крестьянину семенах, сельскохозяйственных орудиях, машинах. Будет здесь такой голод, вспомните потом мои слова. Не верьте пустым обещаниям.

— А тому, что там говорят, вы верите, Малика?

— Там совсем другое дело. У Берты собираются хорошо осведомленные люди, политические деятели, члены партии мелких сельских хозяев, чиновники министерств, не то, что Эгон. Я говорила с Питю о несносном поведении Эгона. Питю зол на него, к тому же мой муж приехал весьма некстати. — Малика засмеялась, взгляд ее блуждал по противоположной стене комнаты. — Совсем обезумел, места себе не находит, бедняжка! Не знаю, почему они липнут ко мне? Я в общем не кокетка по натуре, скорее предпочла бы быть хорошим другом, люблю повеселиться, подурачиться, но кончается всегда одним и тем же.

— И мост возводят, — сказала Мари, пропустив мимо ушей излияния баронессы. — Что здесь было два месяца назад, помните? А сейчас ходят трамваи, поезда.

— Подумаешь, какое дело! В Германии железнодорожное сообщение не прекращалось ни на один день.

— Не мудрено! Ведь туда со всей Европы отправляли железнодорожные составы и оборудование, в том числе из Венгрии тоже! — резко отпарировала Мари.

— Откуда вы это знаете? Из всеведущих газет?

— Один человек рассказывал Дюрке Пинтеру, он как раз вернулся оттуда на венгерском поезде. Говорит, там не только венгерские вагоны, но и голландские, румынские и многих других стран, вывезенные немцами.

— Вы, конечно, принимаете все за чистую монету уже по одному тому, что сказал это Дюрка Пинтер?

Мари покраснела, но решила дать отповедь баронессе, которая, видимо, не допускает, что между молодым человеком и женщиной могут быть чисто товарищеские отношения, какие сложились у нее с Дюркой, у нее все сводится к одному…

— Слов нет, — опередила ее Малика, — он красивый парень, но не в моем вкусе. К тому же слишком молод. Я люблю мужчин импозантных. Когда я с Эгоном или Питю вхожу в ресторан, официанты, даже не зная нас, издали раскланиваются, выбирают лучший столик, отлично обслуживают! А если такой юнец, чего доброго, влюбится, потом от него не отвяжешься.