1867

ГРАМОТКА

       Дарья-молодка от радости плачет:        Есть письмецо к ней, — из Питера, значит        Стало быть, муж посылает поклон.        Скоро ли сам-то воротится он?        Незачем медлить в холодной столице,        Время вернуться к жене-молодице,        Платьем-обновкой утешить ее…        Славное будет в деревне житье!        Сбегала Дарья к дьячку Еремёю,        Просит его: "Я читать не умею,        Ты прочитай мне, хоть ради Христа!        Дам я за то новины и холста".        Горло прочистив забористым квасом,        Начал читать он октавою-басом,        Свистнул отчаянно, в нос промычал        И бородою с тоской покачал.        "Дарья, голубушка! Вести о муже…        Жаль мне тебя, горемычная, вчуже!        Слез понапрасну ручьями не лей…        Умер в больнице твой муж Пантелей". —        Грохнулась оземь со стоном бабенка.        "Как воспитаю без мужа ребенка?        Я ведь на сносях!" — "Сие вижу сам.        Значит, угодно сие небесам;        Значит, сие испытание свыше.        Ты причитай, ради чада, потише!        Главное дело, терпенье имей! —        Молвил любовно дьячок Еремей. —        Слушай, что пишут тебе из артели:        "Вас письмецом известить мы хотели,        Что уж давненько, великим постом,        Умер супруг ваш и спит под крестом.        Плохи у нас, у рабочих, квартеры:        Гибнем, как мухи, от тифа, холеры.        Всяких недугов нельзя перечесть,        Сколько их — дьяволов — в Питере есть!        Тиф и спалил, как огонь, Пантелея.        Грешную душеньку слезно жалея,        Мы пригласили попа. Причастил,        Добрый такой: все грехи отпустил.        Гроб мы устроили целой артелью;        Вырыть могилу велели Савелью;        Дядя Гаврило и дядя Орест        Сделали живо березовый крест.        Сенька (он грамотен больно, разбойник!)        Надпись наляпал: "_Спи добрый покойник_".        Барин ее, эту надпись, читал,        В стеклышко щурясь, и вдруг засвистал.        "Что ты свистишь?" — обозлился Ананий. —        "_Знаков_ не вижу…" — "Каких?" — "_Препинаний_!" —        Добрые люди, чтоб нам удружить,        _Знак_ и на мертвых хотят наложить.        Знаков наложено слишком довольно!..        Тут, умилясь, по душе, сердобольно        Выпили мы на поминках…"       …За сим        Следует подпись: "_Артельщик Максим_".        Дальше нет речи о Дарьином горе,        Дальше — поклоны: невестке Федоре,        Бабке Орине и братцу Фоме,        Тетке Матрене и Фекле куме.

13 февраля 1867

ПОШЕХОНСКИЕ ЛЕСА

(Савве Яковлевичу Дерунову) [2]

       Ох, лесочки бесконечные,        Пошехонские, родимые!        Что шумите, вековечные        И никем не проходимые?        Вы стоите исполинами,        Будто небо подпираете,        И зелеными вершинами        С непогодушкой играете.        Люди конные и пешие        Посетить вас опасаются?        Заведут в трущобу лешие,        Насмеются, наругаются.        Мишки злые, неуклюжие        Так и рвутся на рогатину:        Вынимай скорей оружие,        Если любишь медвежатину!        Ох, лесочки бесконечные,        Пошехонские, родимые!        Что шумите, вековечные        И никем не проходимые?        Отвечают сосны дикие,        Поклонившись от усердия:        "К нам пришли беды великие, —        Рубят нас без милосердия.        Жили мы спокойно с мишками,        Лешим не были обижены;        А теперь, на грех, мальчишками        Пошехонскими унижены".        "Доля выпала суровая! —        Зашумели глухо елочки. —        Здесь стоит изба тесовая,        Вся новехонька, с иголочки.        _Земской школой_ называется,        Ребятишек стая целая        В этой школе обучается        И шумит, такая смелая!        И мешает нам дремать в глуши,        Видеть сны, мечты туманные…        Хороши ли, путник, — сам реши, —        Эти школы окаянные?"        Нет, лесочки бесконечные,        Ваша жизнь недаром губится.        Я срубил бы вас, сердечные,        Всех на школы… да не рубится!

1870

ЧТО Я УМЕЮ НАРИСОВАТЬ?

       Я художник плохой: карандаш        Повинуется мне неохотно.        За рисунок мой денег не дашь,        И не нужно, не нужно… Когда ж        Я начну рисовать беззаботно,        Все выходит картина одна,        Безотрадная, грустно-смешная,        Но для многих, для многих родная.        Посмотри: пред тобою она!       …Редкий, межий сосновый лесок;        Вдоль дороги — огромные пенья        Старых сосен (остатки именья        Благородных господ) и песок,        Выводящий меня из терпенья.        Попадаешь в него, будто в плен:        Враг, летающий желтою тучей,        Враг опасный, коварный, зыбучий,        Засосет до колен, до колен…        Ходит слух, что в Сахарской степи        Трудновато живется арабу…        Пожалей также русскую бабу        И скажи ей: "Иди и терпи!        Обливаючи потом сорочку, —        Что прилипла к иссохшей груди,        Ты, голубка, шагай по песочку!        Будет время: промаявшись ночку,        Утром степь перейдешь, погоди!"        Нелегко по песочку шагать:        Этот остов живой истомился.        Я готов бы ему помогать,        На картине построил бы гать,        Да нельзя: карандаш надломился!        Очиню. За леском, в стороне,        Нарисую широкое поле,        Где и я погулял бы на воле.        Да куда!.. Не гуляется мне.        Нет, тому, кто погрязнул давно        В темном омуте, в жизненной тине,        Ширь, раздолье полей мудрено        Рисовать на унылой картине.        Нет, боюсь я цветущих полей,        Начертить их не хватит отваги…        Карандаш, не жалея бумаги,        Деревеньку рисует смелей.        Ох, деревня! Печально и ты        Раскидалась вдоль речки за мостом,        Щеголяя обширным погостом…        Всюду ставлю кресты да кресты…        Карандаш мой, не ведая меры,        Под рукою дрожащей горит        И людей православных морит        Хуже ведьмы проклятой — холеры.        Я ему подчинился невольно:        Он рукою моей, как злодей,        Овладел и мучительно, больно жжет ее…        Мертвых слишком довольно,        Нам живых подавайте людей!        Вот и люди… И дьякон, и поп        На гумне, утомившись, молотят,        И неспелые зерна, как гроб        Преждевременный, глухо колотят.     . .       …Вот и люди… Огромный этап        За пригорком идет вереницей…        Овладевши моею десницей,        Карандаш на мгновенье ослаб,        Не рисует: склонился, как раб        Перед грозной восточной царицей.        Я его тороплю, чтобы он        Передал в очертаниях ясных        И бряцание цепи, и стон,        И мольбу за погибших, "несчастных"…        У колодца молодка стоит,        Устремив на несчастных взор бледный…        Подойдут к ней — она наградит        Их последней копейкою медной…       …Вот и люди, веселые даже,        Подпершись молодецки в бока,        Входят с хохотом в дверь кабака…       …О создатель, создатель!; Когда же        Нарисую я тонко, слегка,        Не кабак, а просторную школу,        Где бы люд православный сидел,        Где бы поп о народе радел?        Но, на грех, моему произволу        Карандаш назначает предел.        Оп рисует и бойко и метко        Только горе да жизненный хлам,        И ломаю зато я нередко        Мой тупой карандаш пополам. вернуться

2

С. Я. Дерунов" — поэт, очеркист, видный ярославский ("пошехонский") культурно-общественный деятель-просветитель, близкий товарищ Трефолева. (Ред.).