Февраль 1974

ЧЕРНАЯ ПАСХА

1

КАНУН

Скопленье луж как стадо мух, Над их мерцанием и блеском, Над расширяющимся плеском Орет вороний хор. И черный кровоток старух По вене каменной течет вдоль глаз в притвор. Апрель, удавленник, черно лицо твое, Глаза серей носков несвежих, Твоя полупрозрачна плешь, Котел — нечищенный, безбрежный, Где нежный праздник варят для народа — Спасительный и розовый кулеш. Завтра крашеные яйца, Солнца легкого уют, Будем кротко целоваться, Радоваться, что мы тут. Он воскрес — и с Ним мы все, Красной белкой закружились в колесе И пылинкою в слепящей полосе. А нынче, нынче всё не то… И в церкву не пройти. На миг едва-едва вошла В золотозубый рот кита-миллионера, Она всё та же древняя пещера, Что, свет сокрыв, от тьмы спасла, Но и сама стеною стала, И чрез неё, как чрез забор, Прохожий Бог кидает взор. Войдешь — и ты в родимом чреве: Еще ты не рожден, но ты уже согрет И киноварью света разодет. Свечи плачутся как люди, Священника глава на блюде Толпы — отрубленной казалась, В глазах стояла сырость, жалость. Священник, щука золотая, Багровым промелькнул плечом, И сердца комната пустая Зажглась оранжевым лучом. И, провидя длань Демиурга Со светящимся мощно кольцом, В жемчужную грязь Петербурга Я кротко ударю лицом. Лапки голубю омыть, Еще кому бы ноги вымыть? Селедки выплюнутая глава Пронзительно взглянула, Хоть глаз её давно потух, Но тротуар его присвоил И зренье им свое удвоил. Трамвай ко мне, багрея, подлетел И, как просвирку, тихо съел. Им ведь тоже, багровым, со складкой на шее, Нужно раз в году причаститься.

2. ГДЕ МЫ?

Вот пьяный муж Булыжником ввалился И, дик и дюж, Заматерился. Он весь как божия гроза: "Где ты была? С кем ты пила? Зачем блестят твои глаза И водкой пахнет?" И кулаком промежду глаз Как жахнет. И льется кровь, и льются слезы. За что, о Господи, за что? Еще поддаст ногою в брюхо, Больной собакой взвизгнешь глухо И умирать ползешь, Грозясь и плача, в темный угол. И там уж волю вою дашь. Откуда он в меня проник — Хрипливый злой звериный рык? Толпой из театра при пожаре Все чувства светлые бежали. И боль и ненависть жуешь. Когда затихнешь, отойдешь, Он здесь уже, он на коленях, И плачет и говорит: "Прости, Не знаю как… ведь не хотел я…" И темные слова любви Бормочет с грустного похмелья. Перемешались наши слезы, И я прощаю, не простив, И синяки цветут как розы. . . Мы ведь — где мы? — в России, Где от боли чернеют кусты, Где глаза у святых лучезарно пусты, Где лупцуют по праздникам баб… Я думала — не я одна — Что Петербург, нам родина — особая страна, Он запад, вброшенный в восток, И окружен, и одинок, Чахоточный, всё простужался он, И в нем процентщицу убил Наполеон. Но рухнула духовная стена — Россия хлынула — дурна, темна, пьяна. Где ж родина? И поняла я вдруг: Давно Россиею затоплен Петербург. И сдернули заемный твой парик, И все увидели, что ты — Всё тот же царственный мужик, И так же дергается лик, В руке топор, Расстегнута ширинка… Останови же в зеркале свой взор И ложной красоты смахни же паутинку. О Парадиз! Ты — избяного мозга порожденье, Пропахший щами с дня рожденья. Где ж картинка голландская, переводная? Ах, до тьмы стая мух засидела родная, И заспала тебя детоубийца — Порфироносная вдова, В тебе тамбовский ветер матерится, И окает, и цокает Нева.

3. РАЗГОВОР С ЖИЗНЬЮ

ВО ВРЕМЯ ТЯЖЕЛОГО ПОХМЕЛЬЯ

Багрянит око Огнем восток, Лимонным соком Налит висок. И желт состав, Как из бутылки, Пьет жизнь, припав Вампиром к жилке. Ах, жизнь, оставь, Я руку ли тебе не жала, Показывала — нет кинжала, А ты, а ты не унялась… И рвет меня Уже полсуток. О подари хоть промежуток — Ведь не коня. Ну на — терзай, тяни желудок к горлу, Всё нутро — гляди — в нем тоже нет оружья, Я неопасна, я — твоя, Хоть твоего мне ничего не нужно. Но, тихая, куском тяжелым мяса, Она прижмется вся к моим зрачкам. Жива ль она? Мертва? Она безгласна, И голос мой прилип к её когтям. И, как орёл, она несет меня Знакомыми зелеными морями, Уронит и поймает вновь, дразня, И ластится румяными когтями. Как сердце не дрожит, Но с жизнью можно сжиться: То чаем напоит, То даст опохмелиться.