19 Как женщину, чтоб ей уже не встать, Фашист-ефрейтор сапогами топчет, И как за окровавленную мать Цепляется четырехлетний хлопчик, И как, нарочно по нему пройдя, Танк давит гусеницами дитя. 20 Сам Лев Толстой, когда бы смерть дала Ему взглянуть на Ясную Поляну, Своей рубахи, белой, как зима, Чтоб не забрызгать кровью окаянной, Фашиста, осквернителя могил, Он старческой рукой бы задушил. 21 От русских сел до чешского вокзала, От крымских гор до Ливии пустынь, Чтобы паучья лапа не всползала На мрамор человеческих святынь, Избавить мир, планету от чумы — Вот гуманизм! И гуманисты — мы. 22 А если ты, Германия, страна Философов, обитель музыкантов, Своих титанов, гениев, талантов Предавши поруганью имена, Продлишь кровавый гитлеровский бред, — Тогда тебе уже прощенья нет. 23 Запомнится тебе ростовский лед. Не позабудешь клинскую метель ты, И синие морозы невской дельты, И в грозном небе Пулковских высот, Как ветром раздуваемое пламя, Победоносно реющее знамя.

Глава вторая

Свет и тепло

1 В ушах все время словно щебет птичий, Как будто ропот льющейся воды: От слабости. Ведь голод. Нет еды. Который час? Не знаю. Жалко спички, Чтобы взглянуть. Я с вечера легла, И длится ночь без света и тепла. 2 На мне перчатки, валенки, две шубы (Одна в ногах). На голове платок; Я из него устроила щиток, Укрыла подбородок, нос и губы. Зарылась в одеяло, как в сугроб. Тепло, отлично. Только стынет лоб. 3 Лежу и думаю. О чем? О хлебе. О корочке, обсыпанной мукой. Вся комната полна им. Даже мебель Он вытеснил. Он близкий и такой Далекий, точно край обетованный. И самый лучший — это пеклеванный. 4 Он с детством сопрягается моим. Он круглый, как земное полушарье. Он теплый. В нем благоухает тмин. Он рядом. Здесь. И, кажется, пошарь я Рукой, перчатку лишь сними, — И ешь сама. И мужа накорми. 5 А там, по Северной, сюда идут, Идут составы — каждый бесконечен. Не счесть вагонов. Ни один диспетчер Не посягает на его маршрут. Он знает: это посланный страной, Особо важный. Внеочередной. 6 Там тонны мяса, центнеры муки, И все это в три яруса грядою Лежит в полкилометра высотою. Но все это не доезжая Мги. Там овощи. Там витамины «Ц»… Но к нам им не добраться. Мы в кольце. 7 Да, мы — в кольце. А тут еще мороз Свирепствует, невиданный дотоле. Торпедный катер стынет на приколе, Автобус в ледяную корку врос; За неименьем тока нет трамваев. Все тихо. Город стал неузнаваем. 8 И пешеход, идя по мостовой От Карповки до улицы Марата, В молчанье тяжкий путь свершает свой. И только редкий газогенератор На краткую минуту лишь одну, Дохнув теплом, нарушит тишину. 9 Как бы сквозь сон, как в деревянном веке, Невнятно где-то тюкает топор. Фанерные щиты, сарай, забор, Полусгоревшие дома-калеки, Остатки перекрытий и столбов — Всё рубят для печурок и гробов. 10 Две женщины (недоля их свела), В платках до глаз, соприкасаясь лбами, Пенек какой-то пилят. Но пила, С искривленными, слабыми зубами, Как будто бы и у нее цинга, Не в состоянье одолеть пенька. 11 Ни лая, ни мяуканья, ни писка Пичужьего. Небось пичуги там, Где, весело летая по пятам За лошадью, как из горячей миски, Они хватают зернышки овса… Там раздаются птичьи голоса. 12 Нет радио. И в шесть часов утра Мы с жадностью «Последние известья» Уже не ловим. Наши рупора — Они еще стоят на прежнем месте, — Но голос… голос им уже не дан: От раковин отхлынул океан. 13 Вода!.. Бывало, встанешь утром рано, И кран, с его металла белизной, Забулькает, как соловей весной, И долго будет течь вода из крана. А нынче, ледяным перстом заткнув, Мороз оледенил блестящий клюв. 14 А нынче пьют из Невки, из Невы (Метровый лед коли хоть ледоколом). Стоят, обмерзшие до синевы, Обмениваясь шуткой невеселой, Что уж на что, мол, невская вода, А и за нею очередь. Беда!..