Джерси, июнь 1853

IX

«Лил этой ночью дождь…»

Лил этой ночью дождь, и был высок прилив. Туман тяжелый плыл, все берега покрыв, Прибой рычал как пес, и шла волна шальная, Свое рыдание в небесный плач вливая. Чан бесконечности смешал в себе и тряс Кружение пучин и бездны мрачный пляс; Ночь в черном воздухе ревела черной пастью. Я выстрел пушечный услышал — зов несчастья: То гибли моряки, и он на помощь звал. Там, в темных далях, где сменялся шквалом шквал, Корабль без якоря, руля и мачт лишенный, Предсмертный свой призыв кидал во мрак бездонный. Я вышел из дому; поймал старушки всхлип, Ушей коснувшийся: «То — люгер; он погиб». Я побежал на пляж. Там был лишь саван темный Тумана, ужас, ночь. И я — в ночи огромной. И, голову подняв над бездной, пенный вал Меня, дробясь у ног, свирепым ревом гнал, Как бы свидетеля, что видит преступленье. Что ж это, господи, ревнивый бог отмщенья, Бог сокрушающий, владыка бурь и гроз?! Ужели в жалкий мир ты мало бед принес, И, сильных истребя в разгромах и развалах, Еще не утолен, и губишь этих малых, И над бессильными заносишь длань твою, И — после Франции — рад погубить ладью?

Джерси, апрель 1853

X

«Напрасно думают, что дел подобных ход…»

1 Напрасно думают, что дел подобных ход К апофеозам нас и к песням приведет. О да: она придет — заслуженная кара; Не лжет суровый рок и не смягчит удара; Но день ужасный тот великим днем сочтут: Ты над мерзавцами свершишь твой правый суд, О добрый мой народ, — от гнева сдвинув брови, Но без меча, но без единой капли крови, Законно! Не прощай, но сдержан будь и строг. Да не падет с голов хотя бы волосок, Да не кричит никто, от боли цепенея, Да не отыщется убийцы для злодея! Казнь — казнена сама: не та пора теперь; В людскую бойню мы заколотили дверь. Те люди будут жить. Он тоже! С ними вместе. Я это говорил вчера, взывая к мести, Твержу сегодня я и завтра повторю. Мы, увидавшие грядущих дней зарю (Быть может, потому, что разум наш отныне Глядит с вершины бед, живя на той вершине), Все это говорим мы, ссыльные, идя, Куда нас гонят; мы, изгнанники, следя За бьющим нас бичом, орудьем божьей длани; Мы, семя будущих свершений и дерзаний, Которые творец, клонясь к семье людской, Кидает в борозды, прорытые бедой!.. 2 Дрожат мерзавцы: им их имена уликой; Дрожат за головы в чаду боязни дикой. Но их казнить? Таких? Позорить эшафот? Меч революции пустить для мрази в ход? Да площадь Гревская зарделась бы… от срама! Ведь мученики те, что гордо шли и прямо, Герои чистые, презрев небытие, На плахе гибли той, тем освятив ее! Как! Дерзкая Ролан вослед Шарлотте смелой Блеснула под ножом изгибом шеи белой, И кудри светлые отерли кровь с ножа, — И чтоб Маньян пятно оставил здесь, дрожа? Чтоб там, где лев рычал, был слышен визг кабаний? Чтоб Фульд, Руэр, Сюэн, вся эта дрянь из дряни, Всползла на эшафот Камиллов и Верньо? Как! Чтоб Тролон делил с Мальзербом лезвие? Делангля, как Шенье, вести на гильотину? Все эти головы швырнуть в одну корзину, Чтоб в ней, когда, тряся, их. повезет фургон, Бароша чувствуя, шарахнулся Дантон? Нет, их режим, что сплел свирепость с клоунадой, — Лишь царство ряженых; и забывать не надо, Что всё же песенки слагали мы сквозь плач, И если властелин — убийца и палач, То нужно для него, шута и лицемера, Как для титанов тех — Сен-Жюста, Робеспьера, Сколачивать бруски священных ступеней? Коль голову сложил когда-то Бриарей, Прилично ль топору вонзаться в Арлекина? Нет, нет! Мосье Руэр, вы грязненький мужчина; Фульд, вы ничтожный фат; Сюэн, вы хам и скот. Но служит грозному триумфу эшафот: Он — гордый пьедестал над норами ночными; Там головы летят, но возникает имя; С той вышки не один страдалец в рай вошел; Тот нож срубает все, но лишь не ореол; То башни боевой багряная бойница, Откуда дух глядит и к вечности стремится. Нет, Правосудие! Преступникам таким — Лишь каторжный колпак с халатом холстяным, Ядро у щиколки, позорный столб и место В загаженной тюрьме Клерво, Тулона, Бреста; Им хлыст и плеть; им цепь — подругою навек, И, в грубых башмаках, по щебню дробный бег! Пусть шайка их живет, влача позор… А плахе Не нужно их. Пускай живут в тоске и страхе, В сиянии лампад и под покровом ряс!.. А дева Смерть на них и не подымет глаз.

Джерси, июль 1853

XI

«Когда на евнухах блистали багряницы…»

Когда на евнухах блистали багряницы, Когда Нерон и Гай, воссев на колесницы, Давили Рим, что был мертвей, чем Вавилон, Поэт их сгреб, убийц, взобравшихся на трон, И муза меж двух строк живьем их распилила. Ты ж, мнимый принц, кого Гортензия вскормила, Идальго по жене, по матери моряк, — Брюмера внук; венчал тебя декабрьский мрак, И музой схвачен ты. Теперь — сколь жребий горек! — Ты весь дрожишь: тебя в кулак зажал историк Но, хоть сатиры бич достаточно тяжел, Твердишь ты нагло: «Я — в историю вошел». Нет, вор! История перед тобой закрыта; Гробница королей запретна для бандита! Отброс людской, сова без перьев, дохлый зверь, — Тебя извне прибьют, вгоняя гвозди в дверь!