Джерси, май 1853

IX

НАРОДУ

Безмерный океан с тобою схож, народ! И кротким может быть и грозным облик вод; В нем есть величие покоя и движенья; Его смиряет луч и зыблет дуновенье; Он — то гармония, то хриплый рев и гром; Чудовища живут в раздолье голубом; В нем созревает смерч; в нем тайные пучины, Откуда и смельчак не выплыл ни единый; На нем как щепочка любой колосс земли; Как ты — насильников, крушит он корабли; Как разум над тобой, над ним маяк сверкает; Он — бог весть почему — то губит, то ласкает; Его прибой — на слух как будто стук мечей — Зловещим грохотом звучит во тьме ночей, И мнится, океан, — как ты, людское море, — Сегодня зарычав, все разворотит вскоре, Меча на берег вал, как бы металл меча; Он Афродите гимн поет, ей вслед плеща; Его огромный диск, его лазурь густая Полночных звезд полны, как зеркало блистая; В нем сила грубая, но нежность в ней сквозит; Он, расколов утес, травинку пощадит; Как ты, к вершинам он порою пеной прянет; Но он, — заметь, народ! — вовеки не обманет Того, кто с берега, задумчив и пытлив, Глядит в него и ждет, чтоб начался прилив.

Берег океана, июль 1853

X

«Макбета ведьмы! Эй! Тащите ваш котел!..»

Макбета ведьмы! Эй! Тащите ваш котел! Я вам для варева Империю обрел; Берите старую и новую. На мясо Взять надо толстяка Берже и Эспинаса; Вздувайте уголья, варите хорошо! Вот вам Реаль, Мопа, Юллен, Маре, Фрошо; Святой Наполеон и с ним святой Игнатий, Фуше попорченный, Тролон, подгнивший кстати. Откиньте Аустерлиц, прибавьте Сатори — И, груди разметав, мешайте до зари. Увидев, как пигмей ползет из великана, Сумейте выпарить остатки Талейрана; Пусть дядя вверх идет, и вниз — племянник-вор. И что ж получится у вас в котле? — Позор!

Джерси, 26 мая 1853

XI

ПАРТИЯ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

«Друзья и братья! При наличии этого бесчестного правительства, отрицающего всякую мораль и препятствующего всякому социальному прогрессу; при наличии этого правительства, убийцы народа и насильника законов; правительства, которое рождено силой и должно погибнуть от силы; правительства, которое вознесено преступлением и должно быть низвергнуто правом, — француз, достойный имени гражданина, не знает и не хочет знать, есть ли где-нибудь подобие выборов, комедия всеобщего голосования и пародия всенародного опроса; он не спрашивает, есть ли голосующие люди и люди, заставляющие голосовать; есть ли стадо, именуемое сенатом и рассуждающее, и другое стадо, именуемое народом и подчиняющееся, он не спрашивает, действительно ли папа будет короновать у центрального алтаря Собора Парижской богоматери человека, который (не сомневайтесь это неизбежное будущее) будет прикован палачом к позорному столбу. При наличии г. Бонапарта и его правительства гражданин, достойный этого имени, делает и должен делать одно: он заряжает ружье и ждет подходящей минуты.

Джерси, 31 октября 1852».

(Декларация республиканских изгнанников на Джерси по поводу Империи, опубликованная в «Momteur» и подписанная в оригинале: Виктор Гюго, Фор, Фомберто)

«Мы всеми силами души клеймим недостойные и преступные манифесты партии преступления».

(Риансе, газета «Union», 22 ноября)

«Партия преступления подымает голову»

(Все бонапартистские газеты хором) Итак, правитель сей с когтистою рукой, Подложный Бонапарт и цезарь накладной, Бесспорный Богарне, да и Верхюль отчасти, Тюремщик яростный, предавший папской власти Республиканский Рим, чтоб распяли его, Убийца родины и слова своего, Ничтожный выскочка, слепой судьбы находка, Под маской гордости прожорливая глотка, Его высочество, ловкач средь катастроф, Волк, на кого спустил я стаю гончих строф, Пират и горлорез, бесстыжий, беспощадный, — Он триумфальный день в позор окутал смрадный, Злодейством славу смёл, поверг победу ниц, Он у истории похитил Аустерлиц; Бандит, он лаврами свой нож прикрыл заране; Все им растоптаны — рабочие, крестьяне; Он грудой мертвых тел — «мятежникам в пример» — Заставу завалил вблизи Сите-Бержер; Он саблей грубою рубнул свою присягу, Убил законы он, стремление ко благу, Честь, справедливость — все, вплоть до надежд, убил; Он кровью Франции святою обагрил Струи всех наших рек от Сены и до Вара; Он Лувр себе добыл — не гроб в грязи Кламара; Теперь он царствует, и подлая пята Твои, о родина, расплющила уста! Вот что им сделано! Я не приумножаю… Когда ж разбойника и всех мерзавцев стаю С негодованием у власти увидав И жаждая конца насилий и расправ, Мы кличем, ужаса полны и отвращенья: «Вставайте, граждане! Хватай, народ, каменья! Прочь саблю гнусную, что даже и не меч! Пусть вновь сияет День, пусть Право держит речь!» — То это, значит, мы, кто от ножа бежали, От лап разбойничьих, — разбойниками стали! То это мы зовем гражданскую резню И тащим факелы — страну предать огню! Так!.. Растоптать закон и властвовать террором; Быть плутом, циником, лжецом, убийцей, вором; Мерзавцем будучи, «я — цезарь» бормотать; И мысль, и жизнь, и вздох давить и удушать; Заставить пятиться Восемьдесят Девятый; Затычкой рты заткнуть у прессы и Палаты; Как зверя, нацию в намордник затянуть; В казармах царствовать, в альковах нежа грудь; В бюджете лаз пробить прохвостам восхищенным; Обречь несчастный люд прожорливым Тролонам, Затем, что был народ — давно до наших дней — Добычею дворян и жертвой королей; Дать на съеденье псам объедок этот львиный; Себе мильоны взять с улыбкою невинной; Всем афишировать, что в нем сидит сатрап; Кутить в открытую в кругу распутных баб; Героев истязать, на каторгу упрятав; Изгнать всех честных; жить меж нравственных кастратов, Как византийский царь средь евнухов-рабов; Знать ремесло убийц и трюки шулеров; Все это — о народ! — и честь и добродетель!.. А если кто-нибудь, всех мерзостей свидетель, Изгнанник, веруя в закон, сквозь фимиам Вдруг крикнет деспотам и верным их войскам: «Вы — угнетение, разбой, неправосудье; А вы — солдаты их, вы — сабли и орудья; Земля, покорствуя, лежит у ваших ног; Мы — пыль ничтожная, а вы — колосс и бог; Ну что же, вступим в бой, явив свою природу: Вы — за насилие, а мы — мы за свободу!» И если, показав понтонов черный флот, Изгнанник тот опять к народу воззовет: «Французы! Страшен день бесплодных покаяний Над прахом праведных, над памятью терзаний!.. Воскресни, Франция! Имперский гроб разбей, Нерона-паука сорви с груди своей Прекрасной, хоть в крови! Покинь земное лоно, Сжимая честный меч и хартию закона!» — И если этот крик личину со лжеца Сорвет, и поразит пирата, и в сердца Проникнет истиной и станет мыслью здравой, То мы — преступники! Ты слышишь, боже правый? Вот что они твердят перед лицом твоим, Провидец, для кого прозрачны мрак и дым, Что перед вечными очами громоздится! Как! На руках убийц и кровь еще дымится; И не успел еще истлеть в кровавых рвах Сраженных стариков, детей и женщин прах; Еще в крови Париж; еще порхает в небе Присяга ложная!.. И вот, среди отребий, Отбросов общества, какую речь ведут! О, ропот ярости, упрятанной под спуд! Вот жирный выкормок, веселый и румяный, Твердит: «Мешает спать шум этот неустанный; Вое ладно; у купцов утроилась лихва; На наших женщинах — цветы и кружева!» — «К чему тут жалобы? — орет второе Некто. — Бродя бульварами, лоща асфальт проспекта, На бирже сотни три беру я каждый день; Деньга рекой течет — глотай, кому не лень! Три франка десять су гребет простой рабочий — Ведь это ж рай! Париж кипит с утра до ночи. А демагогов нет: их выкинули вон; Тем лучше. Принц меня в восторг приводит: он Умеет жить, хоть я постиг его не сразу. Ну, выгнал он глупцов, мятежную заразу, — Мне что? А мертвые… Мир этим дуракам!.. Пусть умные живут! В какое время нам Дышалось так легко и были мы так сыты От поземельного и общего кредита? Республика еще рычит из тайных нор; Ужасно!.. Труд, прогресс, права, свобода… Вздор! Еще вчера я взял изрядный куш на франке. Я в декламациях не нахожу приманки И, правду говоря, не вижу в том забот, Что совесть падает, коль ренты курс растет». О, мерзостный жаргон! Им говорят и пишут!.. Ну, слушайте же все, кто счастьем так и пышут, То, что мы скажем вам, но скажем только раз! Да, мы, гонимые по всем путям сейчас, Без паспорта в руках, без имени, без дома, Да, мы, изгнанники, не знавшие надлома, Не пожелавшие, чтобы дичал народ, Но и отвергшие заране эшафот И репрессалии — когда вернется право; Мы — те, кого пока поверг Мандрен кровавый, Мы, чтоб убить позор, свободу воскресить, Сияньем совести все лица озарить, Освободить мадьяр, ломбардцев, немцев, римлян, Над всей Европою, хоть горизонт продымлен, Вновь мать-Республику взнести как солнце прав; Дворцы и хижины избавя от расправ, Дать Братству расцвести, как встарь, цветком любимым, Труд сделать правилом и правом нерушимым, Из гроба каторги открыть страдальцам путь И в семьи скорбные кормильцев их вернуть И вырвать, наконец, век и народ великий Из лап насильника и всей преступной клики, — Чтоб этого достичь, с пылающей душой Мы снаряжаемся в тиши и тьме ночной И объявляем всем, что мы вполне готовы (Страдания — ничто; заслуга — в жертве новой) За это жизнь отдать, лишь бог прикажет нам! Ведь лучше умереть, чем видеть этот срам; Ведь всех попрал сапог морального урода: У нас — нет родины, у вас — взята свобода! Да, знайте все, кому докучен рокот гроз, Кто, в жажде золота, по горло влез в навоз, Что мы не предадим народ на истребленье; Что будем призывать до смертного мгновенья На помощь Франции, хрипящей под пятой, Как предки делали, восстанья взрыв святой! Мы бога вынудим ударить в мир громами! Вот наши замыслы. Вот каковы мы сами: Мы предпочтем, — пусть рок раздавит нас, резвясь, — Чтоб наша кровь текла, чем прела ваша грязь.