Сентябрь 1850

V

НЕКТО

Был некий человек, и звался он Варроном, Другой — Эмилием и третий — Цицероном; И каждый был могуч, и властен, и велик; Их, в стае ликторов, народный славил клик; И полководцем ли, судьей ли, магистратом — Но каждый речь держал нередко пред сенатом; Их также видели в сумятице боев Стремящими вперед сверкающих орлов; Рукоплесканьями встречали их в столице. Их больше нет в живых. По мраморной гробнице Воздвигли каждому история и Рим. На бюсты, важные как слава, мы глядим В музеях и дворцах; но средь толпы случайной Раскрытый взор их полн своей мечтой, и тайной. И все же вправе мы, сыны иных веков, Ничуть не осквернив победный лавр венков, Сказать порой: Варрон был груб, с тяжелым нравом; Эмилий промах дал; был Цицерон неправым. Коль так относимся мы к славным мертвецам, Как смеешь требовать, — ты, меж холопов хам, Кто до усталости был всеми презираем, — Чтоб я тебя не звал открыто негодяем! С тобой учтивым будь: ведь ты же — гражданин (Кого бы выгнали из Спарты и Афин)! Ты всем известен был, дружок домов игорных, Вертепов, кабаков и прочих мест позорных; Тебя видали ведь — то где-то за углом Во тьме, то на крыльце у входа в некий дом, Где красный рдел фонарь, мигающий под ветром, — С дрожащей головой, прикрытой мятым фетром. Венчанный шут в мундир теперь облек твой стан, Но жизнь твоя — лишь фарс, раздувшийся в роман. Мне наплевать, — судье, мыслителю, поэту, — Что, задушив Февраль, тебя в насмешку свету Венчал Декабрь, — тебя, питомца грязных луж. Идите в кабаки, спросите Ванвр, Монруж, Спросите чердаки, лачуги и подвалы! Все скажут вслед за мной, что этот ловкий малый Был вором, прежде чем стяжал высокий сан. А! Просишь быть с тобой повежливей, болван? Но ты ж — на высоте! Весь в золоте твой ворот! Спокоен будь. А я — свой крик промчу сквозь город: Глядите, граждане! Себя он Брутом звал, Подлейший иезуит. Он троны низвергал, Теперь он любит их. Он стражем был законов, Теперь он за успех. Итак: «Долой Бурбонов! Ура, Империя! Палату на запор!» Коль барин — Бонапарт, лакею враг Шамбор. И вот — сенатор он; о, счастье и отрада! Но этот негодяй, когда все шло как надо, В чьем сердце «лилий» нет (он сам орал о том), Их на своем плече увидел бы — клеймом.

Лондон, август 1852

VI

НАПИСАНО 17 ИЮЛЯ 1851 ГОДА

по уходе с трибуны

Все эти господа, кому лежать в гробах, Толпа тупая, грязь, что превратится в прах. Да, да, они пройдут, они умрут. Пока же Для сердца честного они что день, то гаже. Завистливы, тая ребячий злобный нрав, И, с бешенством свое бесплодье осознав, Идущему вперед они кусают пятки. Им стыдно, что их лай — лишь слабые зачатки Рычания, и тем унижены они. Бегут они спеша: добыча там! Гони! Кто всех проворнее? И, тявкая все чаще, В сенат врываются, как бы в лесные чащи, Все вместе: откупщик, чиновник, поп, солдат, — И там, облаяв льва, у ног псаря лежат; Но псарь для них — любой, кто встал с хлыстом у старта, И Шангарнье ничуть не хуже Бонапарта! И брызжет их слюна, летя со всех сторон, В наказ народный, в честь, в республику, в закон, В завет Христа, в прогресс — мечту людей святую. Они ужасны. Что ж, вперед! Наудалую! Когда мыслитель к вам задумчивый придет, Кто лишь вчера мечтал среди иных забот, И неожиданно, спокойно и сурово Его правдивое внушать вам будет слово, Разбитых пощадив, дать родине покой, — Взбунтуйтесь! Яростный взметая лай и вой, Кидайтесь на него, на зверя, брызжа пеной! Но он улыбкой лишь ответит вам надменной, И не взглянув на вас! Ведь ясный дух поймет, Что ваш почет — позор, но ненависть — почет.

Париж, 1851

VII

ЕЩЕ ОДИН

Святоша и зоил, он родился от шлюхи. Часть Равальяка взяв и часть Нонотта, черт Мерзавца вылепил (бог был тогда не в духе И допустил сей мрачный спорт). Юнцом он созерцал, томясь от сладкой жажды, Скуфьи диаконов — подобие лампад; Видок молящимся его застал однажды, И вмиг он был в шпики — за косоглазье — взят. Слоняясь без сапог по чердакам угарным, Бездарность чувствуя свою и пустоту, Он догадался вдруг пойти с листком базарным На службу церкви и Христу. Он ринулся в борьбу, вооружен кропилом, И с якобинцами и с грешным веком сим; Он роскошь позволял, горя шпионским пылом, Иезуитом быть и рыночным святым. Пред евхаристией благочестиво млея, Он ею торговал и, не жалея сил, Стал под конец богат. Он кроткий дух елея В смрад кордегардии вносил. И — процветает! Он, хвост распустив, клевещет; Он, — золотарь в душе, хотя святой на вид, — В грязи купается, и этой грязью плещет, И, видя, как бегут, «струхнули!» — говорит. Глядите: вот он весь! Его листок зловонный Ханжам усладою: бандиты в нем строчат; А он кует в своей каморке потаенной Отмычки для небесных врат. Афиши клеит он о чудесах дежурных И — в форме догматов — чушь порет день-деньской. Он пьет с богатыми и после оргий бурных Бубнит голодному: «Иди постись со мной!» Он кутит запершись, он увещанья сыплет; Свистит «лан-де-ри-рет», проклятый фарисей; Промямлив «отче наш», служанке ляжку щиплет… Как сам я видел у ханжей, Что после выпивки, рыгая перегаром С молитвой пополам и продавая вздор, Пибрака строгого Пироном сменят ярым, Смотря пред кем вести им надо разговор… Все — гений, славу, честь — долбя своим копытом, Чаруя страхом дур, что млеют перед ним, Спокойно он живет в грязи — иезуитом Простым и жуликом тройным.