*** Писанье говорит: когда на склоне лет Библейский патриарх готов смежить был вежды, Он близких призывал, и, разодрав одежды, Все плакали над ним. Но Поль был слишком мал; Он в безмятежности своей не понимал Значенья скорбных слов, когда, теряя силы, Дед говорил ему: «Увы! Мой мальчик милый, Разлука нам грозит, я вижу — смерть близка». Младенческой душе несвойственна тоска, И Поль в неведенье своем неомраченном Смеялся. Сельский храм со звоном похоронным Открыл свои врата. Немногие друзья, Родня покойного, — в толпе стоял и я, — Пришли проститься с ним. Священник престарелый Невнятно произнес напутствие, и белый Простой сосновый гроб крестьяне понесли На кладбище свое. Цветы вокруг цвели. Не странно ль, что цветы сопутствуют печали? Крестьяне шли молясь, иные же молчали. Дорога к кладбищу тянулась вдоль лугов, И кроткие глаза пасущихся коров, Казалось, на людей смотрели с грустью мудрой. В толпе за гробом шел малютка светлокудрый, А вот и кладбище — пустой клочок земли, Где только чахлые два деревца росли; Там не встречалось ни надгробий горделивых, Ни миртовых кустов, ни эпитафий лживых; То сельский был погост, одно из тихих мест, Где дремлющую смерть венчает скромный крест. Процессия вошла в церковную ограду. Сосредоточенно к печальному обряду Присматривался Поль. Ребенку не понять Намерений судьбы: дать жизнь, чтобы отнять. Увы! Спустилась ночь и навсегда затмила Едва на небеса взошедшее светило! В то время мальчику шел лишь четвертый год. «Негодный сорванец! Разиня! Идиот! Опять он тут как тут, гаденыш! Вон отсюда! Вон говорят тебе, не то придется худо! Вот я тебе задам! Проваливай в чулан! На хлеб и на воду! Урод! Лентяй! Болван! Он выпил молоко! Он мне испортил платье!» Кому вся эта брань, угрозы и проклятья? Тебе, мой бедный Поль. В тот самый день, когда Дед внука своего покинул навсегда, Пришли чужие в дом. Шел впереди мужчина, — Он Полю был отцом. Неся малютку-сына, За ним шла женщина. О женщина! О мать! Твоя душа светла: любовью озарять Ей предназначено людскую повседневность; Но как она черна, когда кипит в ней ревность! Поль был для мачехи — чужой, соперник, враг; Увы, не для него родительский очаг. Когда преследуют апостола, пророка, Тот знает хоть, за что его казнят жестоко. Но крошка… Почему, за что к нему вражда? И Поль не понимал. По вечерам всегда В постели плакал он, тихонько, безнадежно, Не зная сам о чем. И вздрагивал тревожно, Проснувшись поутру. О боже мой, к чему Родиться, если ты не нужен никому? Казалось, тьма его окутывала дома; Казалось, что заря с ним больше не знакома. Когда он подходил, «Пошел отсюда! Вон!» — Кричала мачеха, и в тень скрывался он. О, чудо мрачное, о, злое превращенье: Любимец, баловень — козлом стал отпущенья! С утра до вечера он слышал только брань. «Как он мне надоел! Осел! Грязнуля! Дрянь!» Для братца отняли у Поля все игрушки, Оставив сироте пинки и колотушки. Вчера лишь херувим, стал прокаженным Поль. Отец не защищал ребенка: до него ль Ему, влюбленному? Он на жену молился. И Поль привык к словам: «Ах, чтоб ты провалился!» Случалось, ругани неистовый поток Кончался ласкою. Не для него. «Сынок! Ты — радость, жизнь моя, мой маленький сыночек! Мне дал тебя господь, мой нежный ангелочек! Я больше не прошу у бога ни о чем. Ого, как он тяжел! Ты будешь силачом, Когда ты вырастешь. Взгляните-ка на крошку, — Ну, не красавчик ли? Дай, поцелую ножку. Любимый, как с тобой вся жизнь моя светла!» И, слыша это все из своего угла, Поль смутно вспоминал, что и его когда-то Ласкали так же, как теперь — меньшого брата. От страха съежившись, он жил один, в углу, И там же свой обед съедал он на полу. Увы, как одинок он в мире был громадном! И детство может быть, как старость, безотрадным. Поль думал и молчал. Не плакал он теперь. Он часто сумрачно поглядывал на дверь. Однажды он исчез. Был зимний вечер, вьюга; Крестьяне в двух шагах не видели друг друга, — Тут заплутался бы и взрослый человек. На детские следы ложился белый снег… Поутру мальчика искало все селенье; Деревню потрясло его исчезновенье. Тут кто-то, спохватясь, стал вспоминать о том, Что ночью будто плач был слышен за окном И крики «Дедушка!», — но ветру приписали Те звуки… Мертвого ребенка отыскали В снегу у кладбища. Как он нашел зимой Дорогу сквозь поля, окутанные тьмой? Морозом скованный, он переплет калитки Руками обхватил в отчаянной попытке Ее открыть. Он знал, что там скрывает ночь Того, кто мог один еще ему помочь. Поль долго звал его, но не было ответа: Дед слишком крепко спал. Так мальчик до рассвета Будил и звал того, кем был он так любим. Не разбудив его, уснул он рядом с ним.

СОЦИАЛЬНЫЙ ВОПРОС

О, горе слабого! О, всех надежд крушенье! Я встретил девочку — ужасное виденье! Ей нет пяти. Бредет, куда глаза глядят. Она в том возрасте, когда ребенок рад Игрушкам, нежности. Но их она не знает, И вид у ней птенца, которого терзает Злой коршун, Атласа придавленного вид. «О боже!» — девочка как будто говорит. Бог? Нет! Неведомо ей даже слово это. Красива и мила — ужасная примета! В лохмотьях, бледная, по улице она Бредет среди чужих, в себя погружена. Недетская тоска в ее широком взоре, И складки возле рта уж наложило горе. В невидящих глазах и тени мысли нет. То голод? Жажда? Страх? Ночь? Тяжкой скуки след? Придавлен мотылек, крыло уже не бьется… Вдруг слышен чей-то смех. То мать ее смеется. И эта женщина, чьим домом стал кабак, Как бы не хочет знать, что сквозь туман и мрак По грязной улице, в изодранной одежде, Босая, вся дрожа, изверившись в надежде, Проходит девочка — ее родная дочь. Так смотрят лишь на пса, что выгнан в холод, в ночь; Так розе червь порой противен безобразный, Хотя она сама покрыта слизью грязной. А в детстве и она такою же была… Камелией давно фиалка расцвела. Чтоб залучить гостей, она поет куплеты. И обе — мать и дочь — сейчас полуодеты. Одну раздел позор, другую — нищета. У матери на лбу ужасных язв черта. На улице порой глухими вечерами Случайно мать и дочь встречаются глазами. В одной прошедшее, грядущее в другой, Одна идет к заре, другая — к тьме ночной. О нищета! Дитя молчит, не понимая: Ужель та женщина ей вправду мать родная? Да… Нет… Прохожие, случайно встретив их, Не знают ничего о призраках ночных. Мать — порожденье тьмы, но ангел с чистым взором Не может быть рожден паденьем и позором. Увы, несчастное дитя бредет одно, Внушая ужас всем. В душе его темно. Мертва она? Жива? На это нет ответа. «Кто эта девочка? Ведь мать должна быть где-то?» — Так спрашивают все. Что знаем мы о ней? Но, молча хлеб схватив, она идет быстрей В каком-то забытьи по улицам проклятым. Мечтатель, вижу я, как в кулачке зажатом Сверкнули молнии, пронзив ночную высь. И, как у тех, над кем тюремный свод повис, Взор в небо устремлен, где меркнет позолота, Все существо ее в себе проносит что-то От гнета мрачного, что на душу налег, И с губ готов слететь мучительный упрек А город с башнями, лачугами, дворцами Пред воспаленными, незрячими глазами Встает видением напрасным, и она Не хочет замечать, презрения полна, Ни башен Нотр-Дам, ни сводов Пантеона. Она сейчас душой вне общего закона, Ей наши голоса невнятны — мрачной тьмой Рожденная, она скользит перед толпой Безмолвным призраком по улицам покатым. Что может ад вместить в единый малый атом Решать мыслителю! Я не глядеть не мог На порожденье зла, болотный огонек, Отчаянье в себе таящий с дня рожденья, Бредущий здесь в грязи, без слез и сожаленья. Медузою она глядит на этот свет И Немезидою в свои пять жалких лет.