*** Зим в бешенстве вскочил, и лампа золотая Упала, сброшена им на пол со стола. Она погасла вдруг. И Ночь тогда вошла. Исчезла зала, мраком залитая. Султан и Ночь осталися вдвоем; И, за руку во тьме султана увлекая, Сказала Ночь одно ему: «Идем».

РАБОТА ПЛЕННЫХ

Бог рек царю: «Я твой господь. Мне нужен храм». Так в синих небесах, где звезды льнут к звездам, Бог говорил (то жрец по крайней мере слышал). И царь призвал рабов и к ним с вопросом вышел: «Найдется ли средь вас, кто б мог построить храм?» «Нет», — был ответ. «Тогда я смерти вас предам. Бог гневается; он желает жить во храме. Он властен над царем, царь властен над рабами. Все справедливо». Тут он сотню их казнил. И раб один вскричал: «Царь, ты нас убедил. Вели, чтоб где-нибудь нам дали гору. Роем В нее мы вроемся. И храм в горе построим. «В пещере?» — царь спросил. «О всемогущий царь, Бог не откажется такой признать алтарь; Ужель помыслить мог ты хоть на миг единый, Что бога оскорбит алтарь в пещере львиной?» — «Работай», — молвил царь. Раб гору отыскал, Крутую, дикую, по имени Галгал: И стали пленники ее долбить, своими Звеня цепями; раб, товарищ их, над ними Начальствовал: всегда во мраке рабства тот, С кем власть беседует, других рабов гнетет. Они работали, врезаясь в грудь Галгала. Вот кончили, и раб сказал: «Пора настала, Веление небес исполнено, о царь; Но молим: соизволь взглянуть на наш алтарь; Он создан для тебя сперва, потом — для бога». «Согласен», — царь сказал. «Мы долг свой помним строго, — Сказал покорный раб, простершись на камнях. — Мы обожать должны твоих сандалий прах. Твое величие когда пойдет?» — «Тотчас же». И раб согнувшийся и властелин, без стражи, Вошли в разубранный шелками паланкин. В горе колодец был, и камень-исполин, Канатом вздернутый, висел над мраком зева. И властелин и раб во вспоротое чрево Горы вошли вдвоем через колодец тот — Кирками выбитый единственный проход. Спустились. Царь, во тьме оставшись беспросветной, Сказал испуганно: «Так входят в кратер Этны, В нору сивиллину, что вечный мрак таит, Или — еще верней — в безвыходный Аид; Но к алтарю идти чрез черную берлогу…» — «Вверх или вниз идя, всегда доходят к богу, — Сказал, простершись, раб. — Во храм прекрасный твой Добро пожаловать, владыка дорогой; Ты — царь царей земных; средь гордых и великих Ты — точно мощный кедр среди смоковниц диких, Ты блещешь между них, как Патмос меж Спорад». — «Что там за шум вверху?» — «То заревел канат: Мои товарищи там опускают камень». — «Но как же выйдем мы?» — «Владыка, звездный пламень — Опора стоп твоих, и молнию страшит Твой меч, и на земле твой светлый лик горит, Как солнце в небесах; ты — царь царей; тебе ли, Величью ль твоему страшиться?» — «Неужели Нет выходов других?» — «О царь! Ведь сто дорог, Лишь только пожелай, тебе проложит бог». И царь вдруг закричал: «Нет более ни света, Ни звука. Всюду мрак и тишь. Откуда это? Зачем спустилась ночь в храм этот, как в подвал?» «Затем, что здесь твоя могила», — раб сказал.

" Я наклонился. Там, в таинственном провале, "

Я наклонился. Там, в таинственном провале, Бичи всемирные, покрыты тьмой, лежали. «Тиберий!» — крикнул я. «Что?» — отозвался он. «Так, ничего, лежи». И я позвал: «Нерон!» Другой ответил зверь: «Что, дерзкий?» — «Спи». Могила Умолкла. «Тамерлан! Сеннахериб! Аттила!» Три пасти рявкнули «Мы здесь. Кто нас зовет?» — «Покойтесь! Тишина!» Окликнул я: «Нимрод!» — «Что?» — «Ничего, молчи». Я крикнул вновь упрямо: «Кир! Гамилькар! Камбиз! Рамзес! Фаларис!» Яма Спросила: «Кто зовет?» — «Лежите!» Я сравнил Все гулы смутные встревоженных могил, Дворцы с берлогами, с лесною глушью троны, Крик Иннокентия и тигровые стоны, — Над всем поникла ночь, какою облечен И Герберт в мантии и в пурпуре Оттон. Я убедился: все лежали там рядами. Задумчив, крикнул я: «Кто худший между вами?» Тогда из глубины, раскрывшей черный зев, Как из гнезда грехов, стяжавших горний гнев, Свернувшись в смрадной тьме, как червь, согретый в язве, Сам дьявол крикнул: «Я!» Ответил Борджа: «Разве?»

РЕКИ И ПОЭТЫ

Волну свергает Рейн и рушит Ниагара. А пропасть страшная, их ненавидя яро, Могилой хочет быть, кричит: «Я их пожру!» Река — что лев в лесу, свалившийся в нору, Где гидра с тысячью змеиных жал ютится, Бьет лапами, хвостом, рычит, кусает, злится; Но скалы вечную устойчивость хранят. Пусть на дыбы встает, не хочет падать в ад, Плюется и кипит и, мрамора узорней, Цепляется река за камни и за корни, — Нельзя ей одолеть закона всех времен, И крутится она, как вечный Иксион. Велением небес безумствуя и мучась, Река жестокую испытывает участь; Ей пропасть гибелью грозит, но злой утес Не в силах дать ей смерть; он вызвал лишь хаос. Чудовищная щель объятия раскрыла, Рычит — и пасть ее угрюма, как могила. То — зависть, черный гнев, глухое забытье. Всеразрушение — вот замысел ее. Как дым Везувия, клубясь ночным туманом, Большое облако встает над этим чаном, Скрывая бешенство обманутой реки. Как вышло, что она защемлена в тиски? Что сделала она в лесах, у льдов истока, Среди долин, чтоб пасть так шумно и глубоко? Ее могущество, величье, доброта — Все рушится; она коварством в плен взята; Она вздувается, как мех, где ветры злятся, И голоса ее от ужаса дробятся. Все здесь падение, крушенье, гибель, тьма И хохот, как у тех, кто вдруг сошел с ума. Ничто не выплыло, нет ничему спасенья, И, напрягая грудь в шальном круговращенье, Река, устав лететь все ниже по камням, Предсмертный рокот шлет к далеким небесам. Тогда над хаосом, столпившимся в низине, Встает, — рожденная всем тем, что есть в пучине От мрака, ужаса, что душит и гнетет, — Сквозная радуга, сверкание высот. Коварна бездна, тверд утес, волна лукава, Но ты от бурных вод берешь рожденье, Слава!