*** Что это там вокруг во тьме ночной летает? То хлопья снежные. Кто их пересчитает? Как охватить умом мирьяды мириад? Темно. В пещеры львы с добычею спешат. Зловещий нивелир, покров снегов глубоких, Уже сровнял с землей вершины гор высоких, И кажется, что дней остановился бег; Тех, кто уснет сейчас, не разбудить вовек; Поля и города лежат оцепенело; Нечистое жерло клоаки побелело; Лавина катится по мрачным небесам; Вселенная во льдах. И нет предела льдам! Не различить пути. Опасность — отовсюду. Пусть так. И все ж, едва на снеговую груду, На эту пелену, что с саваном сходна, Прольется первый луч, — растопится она!

" Я начал свой рассказ про грозный год страданий, "

Я начал свой рассказ про грозный год страданий,

И, опершись на стол, я полон колебаний.

Могу ли все сказать? И продолжать ли мне?

О, Франция! Звезда померкла в вышине!

Я чувствую, как стыд мне сердце заливает…

Смертельная тоска. Чума чуму сменяет.

Что ж! Будем продолжать Историю, друзья!

Наш век перед судом. И здесь свидетель я.

СЕДАН

1 Тулон — пустяк; зато Седан! Паяц трагичный, За горло схваченный рукой судьбы логичной, Раб собственных злодейств, вдруг увидал в глаза, Что стала им играть, как пешкою, гроза, И рухнул в глубину бездонного позора, И неотступный блеск карающего взора, Свидетеля убийств, последовал за ним. Вчера еще тиран, сегодня призрак, дым, Он богом брошен был вглубь черного провала, Каких история дрожащая не знала, И поглотил его зловещей бездны зев. Все предсказания превысил божий гнев. Однажды этот шут сказал: «Надев порфиру, Не ужас я внушил, а лишь презренье миру» Когда же стану я властителем земли? Пред дядею моим дрожали короли. Маренго я не знал, но знал денек брюмера. Макиавелли ум или мечту Гомера Мой дядюшка умел в жизнь воплощать равно. Мне хватит первого. Мне Галифе давно Принес присягу. Мне верны Морни, Девьенны, Руэры. Я не взял ни Дрездена, ни Вены, Ни Рима, ни Москвы, — что ж, надо взять скорей. Я флаг андреевский сгоню со всех морей И заберу себе владенья Альбиона. Вор — прозябает лишь без мирового трона. Великим стану я; служить мне прибежит В тиаре папской Пий, в чалме Абдул-Меджид, Царь в пышной мантии, в собольей шапке старой. Ведь если я сумел обстреливать бульвары, Я Пруссию согну; и, право, труд один — Тортони штурмовать и штурмовать Берлин; Взял банк я — Майнц возьму без всякой лишней драки. Стамбул и Петербург — две гипсовых собаки; Эммануил и Пий схватились за ножи; Дерутся, как козлы, столкнувшиеся в ржи, Ирландцы с бриттами; Вильгельм полу-Аттила И псевдо-Цезарь Франц, однако полный пыла, Вцепились в волосы; весьма горячий град Испанцы Кубе шлют. Я крикну всем: «Назад!» — И, некогда босяк, паяц, я — ходом хитрым — Над всеми тронами вдруг сделаюсь арбитром. И без труда почти мне слава суждена: Быть всемогуществом, всплывя наверх со дна, Великим Карлом стать из лже-Наполеонов — Недурно. Надо что? Взять несколько мильонов Взаймы, — не в первый раз! — дождаться темноты, Когда повсюду спят и улицы пусты, И, как халиф Гарун, бродивший столь беспечно, Вдруг счастья попытать. Удастся ведь, конечно, Рейн перейти, когда был пройден Рубикон. Пьетри гирляндами украсит свой балкон. Он умер, Сент-Арно; что ж, заменю Базеном. Мне Бисмарк кажется плутом обыкновенным, И втайне думаю, что я получше плут. Пока я достигал удачи там и тут. Помощник мой — обман, и счастье мы с ним стащим; Я трус — но побеждал, подлец — но слыл блестящим. Вперед! Я спас Париж и должен мир спасти, Я не остановлюсь теперь на полпути. Мне остается лишь метнуть шестерку ловко. Но надо поспешить, удача ведь — плутовка! Мир скоро будет мой, как я давно мечтал; Из шара этого мне сделают бокал. Я Францию украл, украсть Европу можно. Декабрь — вот мой мундир, и тьма — мой плащ дорожный. Нет у кого орлов, тот коршунов найдет. Неважно! Всюду ночь. Воспользуюсь. Вперед!» Но всюду белый день — над Лондоном, над Римом; Лишь этот человек считал себя незримым. Насмешку затая, его Берлин стерег. Лишь будучи слепым, он в ночь поверить мог. Всем яркий свет сиял, лишь он во тьме скитался. Увы! Он ни с числом, ни с местом не считался. Вслепую, ощупью, вися над пустотой, Своей опорою считая сумрак свой, Самоубийца тот, свои войска построив, Послал историей прославленных героев — Без хлеба, без вождей, без пушек, без сапог — Туда, где бездною зиял безмолвный рок. Спокойно сам их вел — все ближе, ближе к краю. «Куда ты?» — гроб спросил. Он отвечал: «Не знаю». 2 Да, в Этне Эмпедокл исчез, а Плиний был Убит Везувием: их, мудрецов, манил Загадкой блеск жерла. Да, в Индии брамина Жрет невозбранно червь, и муки той причина — Стремленье рай обресть. Да, свой непрочный челн Ловец кораллов мчит среди коварных волн, Как кошка лижущих, меж островов Липари, Чья лава пурпуром горит в его загаре, — От мысов Корсики и до корфийских скал. Да, мудрым пал Сократ, Христос безумцем пал, Один — рассудочный, другой — в выси паривший. Да, вопиял пророк, Иерусалим клеймивший, Пока удар копья его не умертвил. Да, в море Лаперуз и в воздух Грин поплыл. Да, к персам Александр пошел, Траян к дакийцам. Понятно это все! Подвижникам, убийцам, Героям — было что искать! Но в бездне лет Видал ли кто-нибудь безумный этот бред, Нелепый балаган, — видал ли идиота, Кто, нисходя с вершин триумфа и почета, Держась за нитку ту, в конце которой гроб, Могилу б рыл себе и, отирая лоб, Под нож, таинственный и страшный, сам, с разгону, Подсунул голову, чтоб укрепить корону?