" Концерт кошачий был за кротость мне наградой. "

Концерт кошачий был за кротость мне наградой. Призыв: «Казнить его!» — звучал мне серенадой. Поповские листки подняли страшный гам: «Он просит милости к поверженным врагам! Вот наглость! Честными он нас считал, презренный!» Раз барин в ярости — лакей исходит пеной. Пономари в бреду, и ктиторы в огне. Кадилом выбито стекло в моем окне; Со всех кропил летит в меня вода святая, Дождем булыжников мне крышу обдавая; Они убьют меня, чтоб изгнан был мой бес! Пока же изгнан я — по благости небес. «Прочь!» — все булыжники гремят, скрипят все перья. От этой музыки чуть не оглох теперь я; Над головой моей весь день набат гудит: «Убийца! Сжег Париж! Бандит! Злодей! Бандит!» Но остается всяк руке судьбы покорен: Они — белы как грач, я — точно лебедь черен.

3 июля

" Нет у меня дворца, епископского сана, "

Нет у меня дворца, епископского сана, Доходов и пребенд, растущих неустанно; Мне трона никакой не выставит собор; Привратник в орденах мой не возглавит двор; Чтоб пыль пускать в глаза порой простолюдинам, Не появляюсь я под пышным балдахином. Мне Франции народ — пусть в униженье он — Великим кажется, я чту его закон. Я ненавижу всех, кто рот заткнул народу, За деньги никогда не стану я приходу Показывать Христа, что написал Ван-Дик, Не нужен мне ключарь, причетник, духовник, Церковный староста, звонарь или викарий; Не ставлю статуй я Петру, святой Варваре; Не прячу я костей в ковчежце золотом; Нет у меня одежд, расшитых серебром; Привык молитвы я читать без всякой платы; Я не в ладах с двором, и я вдовы богатой, Бросающей гроши на блюдо у церквей, Ни митрой не дивлю, ни ризою своей. Я дамам не даю руки для поцелуя, Я небо чту, и я живу, им не торгуя; Нет, я не монсиньор, я вольный человек; Лиловых я чулок не нашивал вовек. Блуждаю лишь тогда, когда путей не вижу, И лицемерие глубоко ненавижу. Нет лжи в моих словах. Душа моя чиста. Сократа в узах чту не меньше, чем Христа. Когда на беглеца натравливают стаю, — Пусть он мне лютый враг, я все ж его спасаю; Над дон Базилио презрительно смеюсь; Последним я куском с ребенком поделюсь; Всегда за правду в бой я шел без колебанья И заслужил себе лишь двадцать лет изгнанья; Но завтра же готов все сызнова начать. Мне совесть говорит: «Иди, борись опять!» — И повинуюсь я. Пусть сыплются проклятья, — Я выполню свой долг. Вот почему мне, братья, Епископ Гентский сам в газете говорит: «Так может поступать безумец иль бандит».

Брюссель, 31 мая

ГОСПОЖЕ ПОЛЬ МЕРИС

Я, сотворив добро, наказан. Так и надо. О вы, которая в ужасный год осады, В год испытания великого, сильны, Прелестны, доблестны, средь ужасов войны Умели помогать невзгодам и недугам, Жена мыслителя, который был мне другом, Умевшая всегда, везде, во всем помочь, Бороться и терпеть, с улыбкой глядя в ночь, — Смотрите, что со мной случилось! Сущий, право, Пустяк: в родной Париж вернулся я со славой, И вот уже меня с проклятьем гонят вон. Все менее, чем в год. Афины, Рим, Сион Так тоже делали. Итак, Париж не первый. Но вряд ли города на свете есть, чьи нервы Так взвинчены. Ну что ж, таков судьбы закон: Коль Капулетти чтим, Монтекки возмущен И, властный, тотчас же воспользуется властью. Разбойник, значит, я, да и дурак, к несчастью. Так оскорбление почету вслед идет; Так, чтоб низвергнуть вниз, вознес меня народ. Но славой я сочту как то, так и другое, А вы, сударыня, вы, с вашей добротою, И вы, изгнанники, чей дух несокрушим, Я знаю, верю я, что нравлюсь вам таким: Я защищал народ, громил попов и честью Сочту проклятие, что с Гарибальди вместе, С Барбесом я делю. И вам милей герой, Побитый камнями, чем признанный толпой.

Вианден, июнь 1871

ЧЬЯ ВИНА?

«Ведь это ты поджег Библиотеку?» — «Да. Я подложил огня». — «Что думал ты тогда? Злодейство совершил ты над самим собою! Ты в собственной душе свет затоптал ногою! Свой факел собственный безумно ты задул! Все то, что темный гнев испепелить дерзнул, — Твое сокровище, твой клад, твое наследство! Ведь книга, враг царей, — твоей защиты средство, Ведь книга для тебя держала речь всегда. Библиотека ведь — акт веры: в ней года, В ней поколения, утопленные в горе, Свидетельствуют мгле о том, что будут зори! Как! В это строгое святилище ума, Где блещут молнии, где поникает тьма; В гробницу всех времен, что летописью стала; В века истории, где мудрость заблистала, Где робко учатся грядущие года; Во все, что двинулось, чтоб двигаться всегда, В поэтов, в библию, в творения гигантов, В тот род божественный — в толпу Эсхилов, Кантов, Гомеров, Иовов, встающих над землей, В Мольеров и Руссо, в храм мысли мировой, — Несчастный, ты метнул горящее полено! Ты в пепел превратил все то, что драгоценно! Ужель ты позабыл, что избавитель твой Есть книга? Книга — там, парит над высотой, Сверкает; и куда прольет свой свет спокойный — Там гибнут голод, скорбь, и эшафот, и войны! Где говорит она — там больше нет рабов. Открой ее. Платон. Беккария. Умов Блестящих строй. Читай Шекспира или Данта — И зазвучит в тебе дыханье их таланта, И ты почувствуешь себя подобным им; Ты станешь вдумчивым, и нежным, и живым; Они в твой бедный дух вдохнут свой дух огромный; Они сверкнут в тебе, как солнце в келье темной; Чем глубже яркий луч проникнет в сумрак твой, Тем шире обоймет тебя святой покой; Ты станешь лучше весь; огнем ума одеты, Растают, точно снег, в тебе авторитеты, И зло, и короли, и ненависть твоя, И суеверия — весь ужас бытия. Ведь первым знание в дух человека входит, Свобода — вслед за ним. Они тебя уводят От бездн, от сумраков. И ты сразил их, — ты! Ведь книгою твои угаданы мечты. Ведь с книгою в твой ум вступает мощный гений, Срывая с истины оковы заблуждений: Как узел гордиев, рассудок спутан наш. Ведь книга — спутник твой, твой врач, твой верный страж. Она разит в тебе безумства, страхи, боли. Вот что ты потерял — увы! — своею волей! Она — сокровище, врученное тебе, Ум, право, истина, оружие в борьбе. Прогресс! Она — буссоль в твоем стремленье к раю! И это сжег ты сам!» — «Я грамоте не знаю».