88 Если ты это всерьез — не тяни, осчастливь меня нынче,         Если желаешь шутить — шуток довольно с меня. 89 Сердит тебя молчаливость моя. Но что говорить мне?         Смысл невнятен тебе вздохов и взглядов моих. С уст сорвала бы печать лишь одна богиня — Аврора,         Если б в объятьях твоих вдруг пробудила меня. Утренним светлым богам мой гимн прозвучал бы навстречу,—         Так Мемнонов колосс сладко о тайнах поет. 90 Славная, право, игра! Кружок на нитке вертится,         То отлетит от руки, то возвратится назад. Так же, вам кажется, я то одной, то другой из красавиц         Сердце бросаю — но вмиг вновь прилетает оно. 91 Каждое время года меня волновало когда-то:         Встретив приветом весну, осени жадно я ждал, Но, с той поры как Амур осенил счастливца крылами,         Лета уж нет и зимы: вечно весна надо мной. 92 «Как ты живешь?» — «Я живу! И насколько б мой век ни продлили         Боги — я завтра хочу жить, как сегодня живу». 93 Как благодарен я вам, о боги! Все, о чем люди         Молят, послали вы мне, — то есть почти ничего. 94 В утренней мгле на вершину взобраться высокую, чтобы         Встретить приветом твой луч, вестник встающего дня; Царственное ожидать с нетерпеньем светило, — как часто,         Юных отрада, меня из дому в ночь ты гнала! Ныне сияют мне вестники дня — небесные очи         Милой, и солнце взойти слишком спешит для меня. 95 Море как будто в огне! Ты спешишь показать с удивленьем,         Как пламенеет волна, киль обегая ночной. Не удивляюсь я, нет! Ведь из волн родилась Афродита,         Чтобы на смертных огонь, сына родив, ниспослать. 96 Я глядел, как блестят и искрятся кроткие волны.         С ветром попутным легко парусник мчался вперед. Не было в сердце томленья, и только порой возвращался         Мой тоскующий взгляд к снежным далеким горам. Сколько сокровищ меня на юге ждет! Но на север         Тянет и тянет одно, точно могучий магнит. 97 Ах! уезжает она! Уж взошла на корабль! О владыка         Ветров, могучий Эол! Бури свои удержи! Бог отвечал мне: «Глупец! Опасны не буйные бури,—         Легких Амуровых крыл веянье страшно тебе». 98 Девушку взял я к себе раздетой, бедной: она мне         Нравилась голой тогда — нравится голой теперь. 99 Я заблуждался нередко и снова на путь возвращался,         Но не счастливей ничуть. Счастье лишь в ней я нашел. Пусть заблужденье и это, но смилуйтесь, мудрые боги,         И отнимите его там лишь, в холодном краю. 100 Плохо тебе приходилось, Мидас, когда ты, голодая,         Чувствовал в слабых руках вес превращенной еды. Нечто подобное было со мной, хоть и легче намного:         Все под рукой у меня вмиг превращалось в стихи. Музы, я не ропщу; но когда сожму я в объятьях         Милую, в сказку ее не превращайте, молю! 101 «Как налилась я, взгляни!» — говорит мне любимая в страхе.         Тише, не бойся, дитя! Выслушай, что я скажу. Предупреждает тебя, прикоснувшись рукою, Венера,         Что неизбежно она тело твое исказит. Стройность стан потеряет, набухнут милые груди,         Самое новое, глянь, платье не впору тебе. Не огорчайся! Садовник, цветок опадающий видя,         Знает, что к осени в нем зреет набухнувший плод. 102 Сладко любимую сжать в объятьях нетерпеливых,         Если признался в любви стук ее сердца тебе; Слаще еще — ощутить под сердцем милой биенье         Новой жизни, что там кормится, зреет, растет. Пробует силы она в нетерпенье юном: стучится,         Жаждет увидеть скорей неба сияющий свет. Выжди несколько дней! В свой срок дорогами жизни         Оры тебя поведут, воле послушны судьбы. Все, что захочет она, пусть случится с тобой, мой любимый,—         Лишь бы, зачатый в любви, сам ты изведал любовь. 103 Так, от друзей вдалеке, в обрученной с Нептуном столице         Я одинокие дни, словно часы, расточал. Сдабривал все, что встречал, я приправой воспоминаний         Или надежд. На земле слаще приправ не найти.

ЭЛЕГИИ И ПОСЛАНИЯ

АЛЕКСИС И ДОРА

Ах, как сквозь шумные волны уходит с каждой минутой         Неудержимо корабль дальше и дальше вперед! Вдаль из-под киля бежит борозда, в которой дельфины         Прыгают, мчатся за ним, словно добыче вослед. Все обещает удачу в пути; уверенный кормчий         Парусом правит, — а тот трудится рьяно за всех. Дух мореходов рвется вперед, как полотнища флагов,         Только один за корму, стоя у мачты, глядит, Видит, как тонут в волнах, отдаляясь, синие горы,—         Вместе с ними сейчас тонет вся радость его. Так же из глаз у тебя, о Дора, скрывается судно,         Друга отняв у тебя, — нет, унося жениха! Так же напрасно ты смотришь мне вслед, и стучит твое сердце         Все еще в лад, но, увы, больше не рядом с моим. Краткий, единственный миг, в который жил я! Ты сто́ишь         Всех без следа для меня холодно канувших дней. В этот единственный миг, в последний, жизнь мне предстала,         Словно по воле богов, как откровенье, в тебе. Только напрасно, о Феб, ты светом эфир озаряешь,—         Мне опостылел теперь твой ослепительный день. Мыслями я возвращаюсь назад, чтоб в тиши повторилось         Время, когда что ни день Дору Алексис встречал. Как же я мог равнодушным к ее красоте оставаться?         Прелесть небесную в ней чувством слепым не постичь? Полно, себя не вини! Порой собравшимся в уши         Вложит загадку поэт в хитром сплетении слов; Соединеньем картин причудливых каждый доволен,         Недостает одного слова — ключа ко всему. Но, чуть найдется оно, все души полны восхищеньем,         В строчках разгаданных вдруг прелесть двойную открыв. Что же так поздно, Амур, ты снимаешь повязку, которой         Сам завязал мне глаза, что же так поздно, Амур? С грузом давно дожидался корабль попутного ветра;         Вот наконец потянул в море от берега бриз. Юности время пустое! О будущем думы пустые!         Вы разлетелись, и мне час остается один. Да, он со мною! Со мной мое счастье, — ты, моя Дора!         Образ надежды моей вижу я только в тебе! Часто глядел я, как в храм ты идешь, скромна, приодета,         Как торжественно мать шествует рядом с тобой, Как ты на рынок несешь плоды, свежа и проворна,         Как на головке кувшин чуть лишь колышешь с водой. Раньше всего я заметил твои затылок и спину,         Стройность движений твоих раньше всего разглядел. Как я боялся порой, что ты кувшин опрокинешь!         Только на скрученном в жгут твердо стоял он платке. Да, вот так и привык я к своей прекрасной соседке,         Так же, как всякий привык к виду луны или звезд. Ими любуется каждый, но даже и тени желанья         Чем-то из них обладать не шевельнется ни в ком. Так проходили года. Лишь двадцать шагов разделяло         Наши дома, — хоть бы раз к вам я ступил за порог! Нас разделяют теперь пучины. — Ты, море, напрасно         Небом прикинулось: ночь вижу я в сини твоей. Все пробуждалось уже, когда из отчего дома         Кликнуть на берег меня мальчик бегом прибежал. «Парус там поднят уже, — он сказал, — и по ветру плещет,         Якорь с песчаного дна тянут уже что есть сил. Время, Алексис! Пойдем!» И уже возлагает степенно         Руку на кудри мои, благословляя, отец. Мать подала узелок, приготовленный ею заране.         Оба сказали: «Вернись счастливо и с барышом!» Быстро я выбежал вон, узелок зажимая под мышкой.         Шел вдоль ограды — и вдруг ты у калитки стоишь Вашего сада и мне говоришь, улыбаясь: «Алексис,         Кто это поднял там шум? Спутники, верно, твои? Ты уезжаешь в чужие края, дорогие товары         И драгоценности там купишь для наших матрон,— Так привези для мепя цепочку. Купить украшенье         Хочется мне уж давно: с радостью я заплачу». Я же расспрашивать стал, как купец настоящий: какою         Быть на вид и на вес эта цепочка должна. Цену скромную ты назвала, а меж тем я увидел:         Царских сокровищ любых шея достойна твоя. Громче раздался призыв с корабля, и тогда ты сказала         Дружески: «Наших плодов ты на дорогу возьми; Спелых возьми померанцев и выбери смокв побелее:         В море плоды не растут, да и не в каждой стране». В сад я вошел за тобой. Хлопотливо плоды собрала ты,         Ношей своей золотой платья наполнив подол. «Хватит!» — просил я не раз, но вновь, едва ты коснешься,         Падал в руки тебе лучший из спелых плодов. Вот подошла ты к беседке, и там отыскалась корзинка,         Вот над тобой, надо мной мирты нагнулись в цвету. Молча умелой рукой ты плоды укладывать стала;         Вниз — померанцы, грузны их золотые шары; Нежные смоквы — наверх: их раздавит малейшая тяжесть;         И, украшая твой дар, мирты прикрыли плоды. В руки корзинки не взяв, я стоял. Мы глядели друг другу         Прямо в глаза, — и в глазах все у меня поплыло. Грудь прикоснулась твоя к моей, — и, обняв твой затылок,         Шею я стал целовать, может быть, тысячу раз. Мне на плечо упала твоя голова, и обвились         Вкруг счастливца кольцом милые руки твои. Чувствовал я, как Амур толкал нас властно друг к другу.         Трижды с ясных небес гром прогремел. У меня Хлынули слезы из глаз. С тобой мы плакали вместе,         Счастье и горе от нас вмиг заслонили весь мир. С берега громче кричали. Меня не слушались ноги.         Вырвалось вдруг у меня: «Дора, ты будешь моей?» «Вечно», — промолвила ты, и словно дыханием неба         Слезы у нас на глазах были осушены вмиг. Крикнули ближе: «Алексис!» Мелькнул в садовой калитке         Мальчик, искавший меня. Кто ему отдал плоды? Как он увел меня прочь? Как простились мы? Как я добрался         До корабля? Не пойму. Знаю, что спутникам я Пьяным казался; они щадили меня, как больного…         Вот уже город вдали дымкой воздушною скрыт. «Вечно», — ты мне прошептала. В ушах звучит это слово         Вместе с раскатом с небес. Значит, у трона отца Зевса стояла и дочь, любви богиня, а рядом         Грации были, и наш боги скрепили союз. О, так спеши, мой корабль, лови попутные ветры!         Крепкий киль, торопись, режь закипающий вал! Мчи меня в гавань чужую, где златокузнец по заказу         Выкует мне в мастерской этот чудесный залог. Дора! Пусть цепью для нас поистине станет цепочка,         Пусть она в девять рядов шею твою обовьет. Много разных еще привезу я тебе украшений:         Роскошь запястий должна руки украсить тебе. Пусть состязаются в них с изумрудом рубин, а сапфиру         Нежному пусть гиацинт будет соседом, и пусть Золото в дивный союз сольет драгоценные камни.         О, как невесту свою счастлив украсить жених! Вид жемчугов мне напомнит тебя, и любое колечко         Вспомнить заставит тотчас долгие пальцы твои. Стану менять, покупать; ты самое лучшее сможешь         Выбрать: весь груз корабля я посвящаю тебе. Но не одни украшенья тебе добудет любимый:         Все, что заботливых жен радует, он привезет. Мягких, с пурпурной каймой шерстяных покрывал нам на ложе,         Чтобы в уют свой оно ласково приняло нас; Лучших полотен в кусках, — ты будешь шить нам одежду,         Мне и себе, а потом — дай бог! — кому-то еще. Образы счастья, обманом вы тешите сердце! Умерьте,         Боги, палящий огонь, рвущийся вон из груди! Нет, я обратно готов призывать эту горькую радость,         Видя, как тайно ко мне злая тревога ползет. Так не бывает злодею на ниве отчаянья страшен         Факел эриний и лай бешеных адских собак, Как ужасает меня тот призрак, который являет         Издали мне красота: настежь калитка в саду! Входит другой, и плоды для него с ветвей упадают,         Смоквы дают и ему свой подкрепляющий мед! Не увлечет ли она и его к беседке? Ослепнуть         Дайте мне, боги! Забыть дайте скорее о ней! Девушки все таковы, и та, что вверяется быстро         Первому, может легко сердце другому отдать. О, не смейся же, Зевс, хоть над этой нарушенной клятвой!         Грянь беспощадно! Рази! — Нет, задержи свой удар! Слой переменчивых туч надо мною сгусти и во мраке         Молнии яркой струей в мачту злосчастную бей! По морю доски рассей, отдай волнам разъяренным         Весь этот груз, а меня в пищу дельфинам отдай. Музы, пора перестать! И вам описать не под силу,         Как у влюбленных в груди борются счастье и боль, Ран не умеете вы исцелять, нанесенных Амуром,—         Но облегченье придет, добрые, только от вас. 1796