ПЕСНЬ ОДИННАДЦАТАЯ

Изегрим-волк приступил к обвиненью: «Сейчас вы поймете, Мой государь справедливый, что Рейнеке был негодяем И негодяем остался! Наплел он тут гнусных историй, Чтобы меня и мой род обесчестить. Он вечно старался Мне, а жене еще больше, доставить и сраму и муки. Как-то подбил он жену переправиться через болото К очень богатому рыбой пруду, уверяя, что за день Рыбы она чуть не гору наловит, — ей стоит лишь в воду Хвост погрузить — и сидеть, дожидаться: к хвосту присосется Столько, мол, рыбы, что нам вчетвером, всей семьей, не осилить. Вброд поначалу, а там уже вплавь они к цели добрались, К самой плотине, где больше воды, где изрядно глубоко. Хвост опустить посоветовал Рейнеке здесь. Холодало, К вечеру лютый мороз наступил, и жене моей бедной Стало невмочь. А пруд между тем уже льдом затянуло,— Хвост у нее примерзает, — она шевельнуть им не может. Ну, и решила жена, что весь хвост ее рыбой обвешен И потому так тяжел. А Рейнеке, вор этот наглый, Что он с ней сделал, — мне вымолвить страшно: он взял ее силой! Он от меня не уйдет! Преступленье оплачено будет Чьей-нибудь жизнью — его иль моей, но вот здесь же, сегодня! Он не отделается болтовней! За деянием гнусным Я его лично накрыл! Проходить мне случилось пригорком, Слышу отчаянный крик, — призывает на помощь, бедняжка: Лед приковал ее к месту, — она не могла защищаться. Я подоспел — и пришлось все увидеть своими глазами! Просто какое-то чудо, что сердце не лопнуло тут же. «Рейнеке, — крикнул я, — что же ты делаешь?!» Он обернулся — И убежал себе прочь. А я, в сокрушенье сердечном, Вынужден был там возиться в воде ледяной очень долго, Грызть и проламывать лед, жену из беды выручая. Ах, это тоже не гладко сошло: не терпелось Гирмунде, Сильно рвалась изо льда — и четверть хвоста в нем осталось. Жалуясь, громко завыла она, услыхали крестьяне, Вышли, заметили нас — и давай созывать всю деревню. В ярости, с вилами и топорами (и даже их бабы С прялками) все на запруду сбежались, шумели, кричали: «Ну-ка, ловите их, бейте, топите!» Горланили скопом. В жизни я страха такого не знал, и Гирмунда мне тоже В этом призналась. Мы ноги едва унесли, а бежали Так, что вся шкура дымилась. Нагнал нас какой-то верзила, На ноги легкий и преотвратительный парень, и долго Нас он преследовал и на бегу донимал своей пикой. Если бы ночь не настала, пришлось бы нам с жизнью проститься. Бабы их, эти проклятые ведьмы, кричали все время, Будто мы съели овец их. Они б нас в куски растерзали. Густо летели вдогонку нам брань и насмешки, но все же С суши к воде мы успели свернуть и нырнули проворно Оба в камыш, а соваться туда не решались крестьяне, Так как стемнело, — и все по домам разбрелись поневоле. Еле спаслись мы тогда… Государь! Мы имеем: насилье, Смертоубийство, измену, — ведь вот о каких преступленьях Речь тут идет! Государь, покарайте их карой строжайшей!» Выслушав жалобу волка, ответил король: «В этом деле Суд разберется. Но Рейнеке слово теперь предоставим». Рейнеке вышел, сказав: «Если б именно так обстояло Дело, как волк расписал, — не к моей оно было бы чести Но упаси меня бог, чтоб это в малейшей хоть мере Было на правду похоже! Я не отрицаю, — волчиху Рыбу ловить я учил, указал ей дорогу и к пруду Лично ее провожал. Но она, лишь услышав о рыбе, Так понеслась, что дорогу, и все наставленья, и меру Сразу забыла. И если ко льду она там и примерзла, То потому, что сидела так долго. А стоило раньше Вытащить хвост, ей хватило бы рыбы и на три обеда. Жадность к добру не приводит, и кто по натуре привержен К невоздержанью, к излишествам, тот в результате страдает. Алчности дух неизменно приносит одни лишь заботы: Он ненасытен. Ко льду примерзая, могла убедиться В этом и фрау Гирмунда. Но я благодарности мало Вижу с ее стороны за мою бескорыстную помощь: Я и толкал ее всячески, и поднимал, но чрезмерно Грузной она для меня оказалась. За этим занятьем Изегрим-волк и застал меня. Берегом шел он, увидел, Остановился и начал кричать и презлобно ругаться. Я, признаюсь, испугался столь пылкого благословенья. В ярости дикой меня он не раз, а и дважды, и трижды Самой вульгарной, грязнейшей, похабнейшей бранью осыпал. Я про себя и подумал: «Спасайся, покуда не поздно,— Помни: беглец — не мертвец!» И я рассудил очень здраво,— В клочья бы он разорвал меня там. Когда из-за кости Перегрызутся два пса, одному проиграть неизбежно. Я и решил, что значительно благоразумнее будет Гнева его и расстройства рассудка в то время избегнуть. Злобным он был и остался, — спросите его же супругу. Что же мне пачкаться с этим вконец изолгавшимся типом? Ведь, увидав, что жена его к месту примерзнуть успела, Он разразился потоком безбожных проклятий, ругательств. То, что крестьяне за ними погнались, им было на пользу: Кровь их в движенье пришла — и не так они оба замерзли. Что же еще тут сказать? Довольно дурная манера — Лгать и свою же супругу собственной ложью порочить! Спросим ее, — ведь она тут присутствует: будь это правдой, Вряд ли она и сама поскупилась бы на обвиненья. Все ж я неделю отсрочки прошу для совета с друзьями, Как подобает ответить мне на обвинения волка». Тут и Гирмунда сказала: «Вся ваша жизнь и поступки — Ложь, надувательство и надругательство. Мы ли не знаем? Все только плутни, коварство и наглость! Тот, кто вам верит, Тот уж за это поплатится. Вы же прославленный мастер Хитросплетений словесных. Взять случай со мной у колодца: Два над колодцем висели ведра, и в одно из них — право, Я уж не знаю, зачем, — вы уселись и вниз опустились, Но уж оттуда никак не могли вы подняться обратно. Страшно вы хныкали там. Я утром пришла — удивилась. «Как, говорю, занесло вас в колодец?» А вы мне кричите: «Милая кумушка! Как же вы кстати! Для вас угощенье Я приготовил. Садитесь в другое ведро и спускайтесь, Рыбы тут — уйма!» И так я попала в большое несчастье: Я вам поверила. Вы же клялись, что объелись там рыбы Так, что живот разболелся! Дала я себя одурачить: Глупая, влезла в ведро — и вниз как пошло оно сразу! Я в нем спускаюсь, в другом — поднимаетесь вы мне навстречу. Мне это было так странно, и я в изумленье спросила: «Рейнеке, как это так?» И ответ вы мне дали ехидный: «Вверх и вниз — так в мире ведется, так вышло и с нами. Жизни закон неизменный: этот унизиться должен, Этот — возвыситься, — все соответственно качествам личным». Тут из ведра вы изволили выскочить — и убежали. Я же, убитая горем, весь день просидела в колодце,— К вечеру только спаслась, но каких натерпелась побоев! Несколько там у колодца крестьян собралось, и случайно Кто-то меня обнаружил. Голодная, в страхе ужасном Я там сидела, дрожа, — на душе моей было прескверно. Слышу я между крестьян разговор: «Погляди-ка, в ведерке Старый наш недруг сидит, овец пожирающий наших!» «Ну-ка, тащи его наверх! — другой говорит. — Постараюсь Встретить его хорошо, — разочтемся мы с ним за ягняток!» Как он там встретил меня — даже вспомнить мне страшно! Сколько ударов на шкуру мою тут посыпалось! В жизни Худшего дня пережить не пришлось. Я едва уцелела!» Рейнеке так ей ответил: «В последствия вникнете глубже. — Станет вам ясно, что эти побои пошли вам на пользу. Собственно, лично я предпочитаю без них обходиться. Дело же так обстояло, что кто-то из нас неизбежно Был бы избит: не могли же мы выбраться одновременно. Это запомнить вам стоит: не будьте такой легковерной С кем бы то ни было. Мир, к сожалению, полон коварства». Волк заявил: «Да к чему в доказательствах лишних копаться! Кто же мне пакостил больше, чем этот вот злостный мошенник? Я вам еще не рассказывал, что он в Саксонии сделал, Как, на беду и позор, он завлек меня там к обезьянам. Да, по его наущенью в какую-то влез я пещеру,— Знал наперед он, какая беда меня там ожидала: Чуть бы замешкался я — без ушей и без глаз бы остался! Слов обольстительных он не жалел — уверял, что в пещере Я с его тетушкой встречусь, — имел он в виду обезьяну, Очень досадовал он, что я спасся: направил нарочно Он меня в гнусное логово, что показалось мне адом». Пред господами придворными Рейнеке волку ответил: «Изегрим путает что-то, — он несколько тронулся, видно. Он обезьяну приплел? Так пускай уже точно расскажет. Два с половиною года назад покутить он собрался В землю саксонскую. С ним в те места я отправился также. Это вот — правда, все прочее — выдумка. Были в пещере Не обезьяны, — макаки! Ни за кузин, ни за теток Я никогда признавать их не стал бы. Мартын-обезьяна, Фрау Рюкенау-мартышка — мне родичи: дядя и тетя. Этим родством я горжусь. Он, дядя Мартын мой, законник, Очень почтенный нотариус. Этих же тварей пещерных Изегрим в родичи мне навязал издевательства ради. Общего нет ничего между нами, родства — и подавно: Все они очень похожи на дьявола из преисподней. Если же тетушкой я величал ту старуху, — признаюсь, Знал я, что делал: терять — не терял, но зато угощенье Было роскошное. Впрочем, я ей удавиться желаю! Вот, господа! Мы однажды, с дороги свернув, обходили Гору какую-то, — видим, пред нами зияет пещера, Мрачная, очень глубокая, страшная. Но, как обычно, Изегрим с голоду недомогал, был не в духе. Да кто же Видел когда-нибудь волка достаточно сытым, довольным? Я говорю ему: «В этой пещере найдется, наверно, Снеди порядочно. Думаю, что обитатели тоже Очень охотно поделятся с нами всем, чем богаты». Изегрим так мне ответил: «Я вас, племянничек милый, Под деревцом подожду: вы искусней во всем и, конечно, Это знакомство завяжете легче. Предложат покушать,— Вы известите меня». Рассчитывал выждать бездельник, Риск на меня возложив: посмотрю, мол, что будет. И все же Влез я в пещеру и брел очень долго не без содроганья Длинным, извилистым ходом, казавшимся мне бесконечным. То, что увидел я, ужасом было, какого вторично Я б не хотел и за горы червонного золота видеть. Что за вертеп омерзительных тварей, огромных и малых! Эта старуха, их маменька, — вот уж воистину дьявол! Пасть безобразно широкая, длинные страшные зубы, Длинные ногти на длинных руках и ногах и предлинный Хвост, прикрепленный к спине. Ничего отвратительней в жизни Я не видал! А детеныши — столь же уродливо-гадки, Черные чудища: то ль привидения, то ль чертенята! Самка таким меня встретила взглядом, что стало мне жутко. Ростом была она больше, чем Изегрим, — кой-кто из деток Не уступал ей почти. Весь выводок мерзкий вповалку На перепревшей соломе лежал, до ушей в нечистотах. Ну и воняло в их логове! Так и в самой преисподней Серой не будет вонять. Говоря вам по совести чистой, Что-то мне там не понравилось: их чересчур было много,— Я же один, и какие мне страшные корчили рожи! С мыслями все же собравшись, одно я попробовал средство: Я их сердечно приветствовал, наперекор своим чувствам, Выдал себя за их старого друга, назвал я старуху Тетушкой, братцами — деток ее, на слова не скупился. «Дай вам бог счастья, — сказал я, — на долгие, долгие годы! Все это ваши детишки? Нечего спрашивать даже — Очаровательны! Так жизнерадостны, так миловидны! Выглядят, бог мне свидетель, как чистокровные принцы! Честь и хвала вам за то, что вы столь достойным потомством Род умножаете наш! Обрадован я чрезвычайно. Счастлив с такою родней я знакомство свести покороче, Ибо в тяжелое время без близких особенно трудно». Так ее превознося, хоть совсем и не это я думал, Обворожил я старуху, — она отвечала мне тем же: Назван племянником был, обласкан, как родственник близкий, Будто бы дура и вправду со мною в родстве состояла. Хоть величание тетушкой мне помогло, но от страха Потом я весь обливался. Она же тепло мне сказала: «Рейнеке, наш драгоценнейший родственник, милости просим! Как поживаете? Вам на всю жизнь я обязана буду За посещенье. Прошу вас преподавать моим детям Разные мудрые мысли, — пусть в жизни они преуспеют». Вот что услышал я. Видите, кое-какими словами — Тем, что назвал ее тетушкой, тем, что пожертвовал правдой, Много я выиграл, хоть и мечтал очутиться на воле. Впрочем, она меня не отпускала: «Мой милый племянник, Что ж вы торопитесь? Я угостить вас хотела — останьтесь!» Тут принесла она столько еды! Перечислить подробно Все не могу вам теперь, но я был удивлен чрезвычайно: Где это все достается! Отведал я рыбы, козули, Разнообразной, вкуснейшей, самой изысканной дичи! Как ни наелся я там, но еще получил от хозяйки Дивный, изрядный кусочек оленины свежей в подарок Для передачи семье, — и простился отменно любезно. «Рейнеке, ждем вас почаще!» — сказала она на прощанье. Я обязался, конечно, — и выбраться поторопился. Радости, в сущности, не было там ни глазам и ни носу: Видел я смерть свою там — и удрал, и бежал без оглядки Тем же извилистым ходом до выхода, прямо к деревьям. Изегрим стонами встретил меня, — я спросил о здоровье,— Он мне ответил: «Прескверно, с голоду я подыхаю». Я пожалел его и целиком ему отдал олений Лакомый окорок, тут же прожорливо съеденный волком. Как он тогда благодарен мне был, а теперь и не помнит! Окорок быстро прикончив, сказал он: «Узнать разрешите: Кто проживает в пещере? Что из себя представляет Это жилье? Как приняли вас?» И чистейшую правду Я ему выложил: самое это гнездо, мол, ужасно, Снеди же лакомой там изобилье, и если он хочет Долю свою получить, пусть идет и войдет посмелее, Но чтобы пуще всего остерегся он правды излишней. Я повторил ему даже: «Хотите добиться успеха — Правду припрячьте подальше. Носящий ее бестолково На языке постоянно терпит повсюду гоненья, Вечно в хвосте, обойден, когда прочих к столу приглашают». Я наставлял его: «Помните: что б ни случилось увидеть, Вы только то говорите, что каждому выслушать лестно,— И отнесутся к вам дружески». Вот что от чистого сердца, Мой государь справедливейший, было мной сказано волку. Изегрим наоборот поступил, жестоко поплатившись: Раз он меня не послушал, так ему, значит, и надо. Космы его уж достаточно седы, но на волос даже Мудрости вы не найдете под ними! Подобным субъектам Чужды тонкие мысли. Народ неотесанный, грубый, Мудрости ценность, естественно, не в состоянье постигнуть Честно ему я внушал отказаться на сей раз от правды. «Сам я приличия знаю!» — заносчиво он мне ответил И устремился в пещеру, а там получил по заслугам. Страшную самку увидев, решил он, что это — сам дьявол. Ну, и детеныши тоже! И он, ошарашенный, крикнул: «Ай, что за гнусные звери! На помощь! И все эти твари — Ваши родные щенята? Поистине — чертово семя! Да утопите вы их, чтобы мерзкое это отродье Не расплодилось на свете! Когда б они были моими, Я бы их передушил. Отнести бы их всех на болото Да навязать на камыш этих грязных, вонючих уродов,— Сколько б тогда чертенят на такую приманку поймалось! Да, «обезьяны болотные» — им подходящая кличка!» Это услышав, мамаша их рассвирепела, конечно: «Дьявол какой вас прислал? Кто звал вас, такого нахала? Что вы пришли грубиянить? Какое вам дело — красивы ль Дети мои, безобразны ль? Тут был перед вашим приходом Рейнеке-лис, многоопытный муж, понимающий больше. Он же заверил меня, что все дети мои миловидны, Благовоспитанны, очень хвалил их манеры, признался В том, что родней приходиться им рад. Это сказано было Очень торжественно час лишь назад вот на этом же месте. Пусть мои дети не нравятся вам, но по совести скажем: Вас ведь никто и не звал! Вот, Изегрим, так вы и знайте!» Он же съестного потребовал сразу, сказав очень грубо: «Ну-ка, тащите сюда, а не то я искать помогу вам! Хватит с меня разговоров!» Собрался он было обшарить Сам все запасы ее, но ему это выпало боком: Та на него как набросилась — стала кусать и царапать,— Шкуру на нем изодрала своими зубами, когтями. Так же свирепо, как мать, кусались, царапались дети. Волк с окровавленной мордою взвыл, заревел и пустился, Не защищаясь нисколько, бежать во всю прыть из пещеры. Я увидал его страшно истерзанным, шкура — вся в клочьях, Надвое ухо распорото было, а нос окровавлен. Ран получил он от них предостаточно, шкуру — на совесть Там отработали волку! Я к нему сразу с вопросом: «Вы ей, как видно, сказали всю правду?» На что он ответил: «Все, что я думал, все то и сказал ей. Проклятая ведьма! Как изуродован я! Вот здесь бы нам встретиться с нею,— Дорого мне заплатила бы! Все-таки, Рейнеке, вам приходилось Где-нибудь видеть подобных детей, отвратительных, злобных? Только я это сказал ей, — так и пошло! О пощаде Нечего было и думать: хлебнул я в том логове горя!» «Что же, вы спятили? — я говорю ему. — Я ведь другому Вас наставлял, — вам сказать надлежало иначе: «Милая тетя, привет вам! Здоровы ли вы и здоровы ль Ваши примерные детки? Как счастлив я снова увидеть Старших и младших кузенов!..» Тут Изегрим вдруг взбеленился: «Тетушкой мне величать эту ведьму? А выродков этих Братцами? К черту! Такое родство и представить мне жутко. Тьфу! что за гнусная шайка! Хоть век эту сволочь не видеть!» Вот он за что пострадал. Государь мой, король, посудите: Может ли волк утверждать, что я предал его? Пусть он лично Скажет, не так ли все было, как я изложил в показанье». Изегрим с полной решимостью так заявил: «Несомненно, Этого спора словам не решить. Препирательство кончим! Тот, кто прав, тот и прав, а кто именно прав, будет видно. Держитесь вы вызывающе, Рейнеке, вызов — ответ мой! Драться мы будем друг с другом — и это решит нашу тяжбу! Изобразили чудесно вы, как голодал я жестоко У обезьяньего логова, как вы меня накормили Дружески щедро. Еще бы: большущей обглоданной костью! Мясо же, я полагаю, вы съели заранее сами. Вы же всегда надо мной глумитесь, как можно больнее Честь задевая мою. Чудовищной, подлою ложью Вы навлекли на меня подозрение в том, что коварный Заговор на короля злоумыслил я, что покушался Даже на жизнь государя. А вы о сокровищах ваших Что ему там наплели! Да, найти их действительно трудно! Вы над женой надругались моей, — вы ответите кровью! Вот обвиненья мои! Знайте: я драться намерен С вами за старое все и за новое. Вы — повторяю — Плут, предатель, вор и убийца! Сражаться мы будем Насмерть и раз навсегда прекратим перепалки и стычки. Я вам бросаю перчатку — знак вызова на поединок, Издавна принятый всеми. Ее, как залог, сохраните,— Вскоре мы встретимся с вами. Сам государь это слышал, Слышали наши бароны, — могу я надеяться, значит, Что поединок они посетят. Вы, Рейнеке, не отлучайтесь До завершения нашего спора. А дальше — посмотрим». Рейнеке думал: «Тут пахнет и всем достояньем, и жизнью! Он ведь и больше меня, и сильней, и уж если на сей раз Как-нибудь не извернусь, то от всех моих ловких проделок Проку мне мало. Однако позвольте… Коль здраво подумать — Шансы тут есть у меня: ведь передних когтей он лишился! Если дурак до сих пор не остыл, пусть он будет наказан: Он проиграет игру, — уж я под конец постараюсь!» Рейнеке к волку затем обратился: «Вы, собственно, сами, Изегрим, лжец и предатель, и все обвинения, кои Мне предъявить вы осмелились, — до очевидности лживы. Драться угодно вам? Что ж, я готов, уклоняться не буду. Сам я об этом мечтал и в ответ вам бросаю перчатку!» Принял король их залоги, которые твердо вручили Оба они, и сказал: «Поручителей ваших представьте, Что к поединку вы явитесь завтра. Запутано, видно, Дело с обеих сторон, — кто в ваших речах разберется?» Браун-медведь и кот Гинце свое поручительство дали За Изегрима. За Рейнеке — сын обезьяны Мартына, Монеке (лисов кузен) и Гримбарт-барсук поручились… «Рейнеке, будьте спокойны и благоразумны, — сказала Фрау Рюкенау-мартышка. — Муж мой, ваш дядя, отбывший В Рим по делам, научил меня тайной молитве. Составил Эту молитву ученый аббат Заглотайвас, который К мужу благоволит и ему записал на бумажке Текст непонятный, сказав, что она помогает мужчинам В битве с противником. Утром прочесть натощак ее нужно,— Будешь на весь этот день от опасности всякой избавлен, Будешь вполне застрахован от ран, от страданий, от смерти. Так что утешьтесь, племянник, я вовремя эту молитву Завтра над вами прочту, — это даст вам уверенность, бодрость». «Я вам сердечно признателен, тетушка! — лис ей ответил.— Этого я не забуду! Но больше всего, я надеюсь, Сила моей правоты мне поможет, и сметка, и ловкость». С лисом всю ночь проводили друзья, заглушая Мрачные мысли его оживленной беседой. Всех больше Фрау Рюкенау забот проявила в нем: приказала От головы до хвоста покороче остричь его, смазать Грудь и живот его маслом и салом. И Рейнеке сразу Сделался кругленьким, гладеньким, легким и скользким. При этом Фрау Рюкенау сказала: «Обдумайте тактику вашу. Слушайтесь прежде всего советов друзей искушенных: Пейте побольше, но жидкость в себе задержите, а утром, Выйдя на круг, выпускайте толково ее: свой пушистый Хвост хорошенько смочив, хлестните противника в морду. Если б еще по глазам его смазать, — вот было б отлично: Это затмит его взор и ухудшит его положенье, Что вам и на руку будет. Нужно еще и трусливым Вам притворяться сначала, пустившись бежать против ветра. Бросится он догонять вас, поднимете пыль — и забьете Смесью песка и помета глаза ему, и отскочите В сторону, и наблюдайте: он станет, глаза протирая,— Случая не упускайте — едкою жидкостью вашей Смажьте глаза ему снова, и он совершенно ослепнет. Соображенья лишится — и будет за вами победа. Ну, а теперь вы немного поспите, мой милый племянник,— Мы вас разбудим. Слова той чудесной молитвы над вами Я прочитаю сейчас — и они укрепят вас». Мартышка Руку ему возложила на голову и возгласила: «Онзелоп онвол сузебупо патиде рвопен мавотэ»[10]. «Ну, в добрый час! Вы теперь спасены», — Рюкенау сказала, Гримбарт за ней повторил — и они его спать уложили. Спал он спокойно. А чуть только солнце взошло, как явился С выдрою в паре барсук будить и приветствовать лиса. «Доброго утра! Пора приготовиться!» Юный утенок Был ему выдрой заботливо подан с такими словами: «Кушайте, братец! Для вас он добыт! Уж пришлось мне попрыгать У гюнебротской плотины. Приятного вам аппетита!» «Очень хороший почин! — ответил ей Рейнеке бодро.— Как пред соблазном таким устоять? Да зачтется вам богом Ваше вниманье ко мне!» С удовольствием съел он утенка. Выпил изрядно и гордо пошел в окружении близких Прямо на круг, на песчаный, назначенный для поединка. вернуться

10

Читать надо в обратном порядке, начиная с конца последнего слова, — тогда проявится смысл строки: «Это вам не повредит, а попу, безусловно, полезно».