1919

«Полночь. Ветер…»

Полночь. Ветер. Лодка покачнулась, Задержалась на валу прибоя; Виноградною волной плеснуло Прямо в парус, в полотно литое. Узкий луч по волна простирая, Там на взморье сторожит нас катер; Ветер плещет в дуло митральезы. Луч мы видим, слышим пенье ветра. Проскользнули! Прямо руль! По ветру! Ах как звонок бег наш полнокрылый! Ах как пахнет сеном и свободой Берег тот, куда наш путь направлен! В море кинут островок песчаный. Здесь ночуем, здесь мы солнце встретим. И, спугнувши уток, мы выходим На песок, уступчивый и теплый. Спать… Не спим. Сидим и курим трубки, И молчим, глядя на берег черный, Где ревут паровики и в небе Винной розой взвешен дым пожара.

1919

22 ЯНВ. 1793 Г

Мороз острел. Мучительно иззябли Сведенные в каре гвардейцы; пар От их дыханья на штыки и сабли Сел инеем звездистым. Просочившись Сквозь тучи, снегом взбухнувшие, встало Слепое утро. В ледяном кольце Штыков и сабель, синих губ и глаз Слезящихся — два хобота дубовых В графитное взносили небо нож, – Косой пятипудовый сгусток блеска. Французы ждали, стыли… Вдалеке, Запряженное в черную карету, Подъемы преодолевало время, Скользя и падая. Вдруг крик: «Везут!» Хлестнул по воздуху. И увидали Французы, как король, без парика, В ночном камзоле всходит по ступеням. Сыпнули крупным градом барабаны, Метнулись палачи, и эшафот, Как бы кадильница, пурпурным жаром Дохнул, — и в небо серый клуб взвился От стывшей на морозе крови… Пушка Немедля отозвалась топору. Париж стонал, рычал. А королева, Зовя дофина к похоронной мессе, Уже его именовала: Сир.

1919

«В последний раз могиле поклонились…»

В последний раз могиле поклонились. И батюшка свернул эпитрахиль, Сказал любезность и конвертик принял, И мы пошли через пустырь полынный. Безводное лазуревое небо, Пузырь луны и фольговое солнце В осеннем ветре колыхались тихо, И далеко, налево, журавли Волнообразным клином трепетали… Да, друг! Нам больше двадцати пяти.

1919

НИЩИЙ

Картуз отрепанный надвинувши в упор, По ветру шелестя одеждой длиннополой, Не отгоняя мух, обсевших череп голый, Вступает медленно он в незнакомый двор. «Евреи здесь живут?» Скользит усталый взор По окнам вымытым, по зелени веселой, И в старческой руке колодкою тяжелой Монеты медные, — и шепчут мне укор. «Нет, здесь евреев нет». Но говорю другое: «Один лишь я — еврей». Смущенною рукой Монету достаю, и он уходит вновь, Моею робостью неведомо обманут. Пускай обманами колышется любовь, – Все скорби в глубь ее невозвратимо канут.

1919

1920-е годы

КОМЕНДАНТСКИЙ ЧАС

Норд-ост ревет и бьет о дом пустой. Слепая тьма ведет меня в трущобы, Где каменные обмерзают гробы. Но — поворот, и вот над чернотой Стеклянный куб, сияньем налитой, Тень от штыка втыкается в сугробы, И часовых полночные ознобы Вдруг застывают в ледяное «стой!». И пуговица путается туго Под пальцами, и вырывает вьюга Измятые мандаты, а латыш Глядит в глаза и ничему не верит: Он знает всё, чего и нет… Вдоль крыш Лязг проводов верстою время мерит.

1920

СВОЯ НУЖДА

На фронте бред. В бригадах по сто сабель. Мороз. Патронов мало. Фуража И хлеба нет. Противник жмет. Дрожа, О пополнениях взывает кабель. Здесь тоже бред. О смертных рангах табель: Сыпняк, брюшняк, возвратный. Смрад и ржа. Шалеют доктора и сторожа, И мертвецы — за штабелями штабель. А фельдшера — лишь выйдет — у ворот Уже три дня бабенка стережет, И на лице — решимость, тупость, мука: «Да ты ж пойми! По-доброму прошу! Ведь мужа моего отбила, сука! Сыпнячную продай, товарищ, вшу».

1920 (18.VIII.1933)

МАТЬ

Был август голубой. Была война. Брюшняк и голод. Гаубицы глухо За бухтой ухали. Клоками пуха Шрапнельного вспухала тишина. И в эти дни, безумные до дна, Неверно, как отравленная муха, По учрежденьям ползала старуха, Дика, оборвана и голодна. В ЧК, в ОНО, в Ревкоме, в Госиздате Рвала у всех досадно и некстати Внимание для бреда своего. Иссохший мозг одной томился ношей: «Сын умер мой… костюм на нем хороший… Не разрешите ль откопать его?»

1920 (18.VIII.1933)

КОРОТКИЙ РАЗГОВОР

На улицах безводный полдень. Зной. Дома ослепли и остекленели. Лишь кое-где на мякнущей панели Легли платаны тенью прорезной. Безлюдье. Вдруг — бегут. Вдруг — залп сквозной Ударил, взвизгнул. Звезды зазвенели Окон разбитых… В сердце ль, по стене ли Пополз дымок прокислой белизной. И за углом — лежит вдоль тротуара Расстрелянный. Сквозь медный тон загара Овосковелость мертвая глядит. Глаз вытаращил правый. Левый выбит. И на груди афишку: «Я — бандит» Лениво раскаленный ветер зыбит.