1918

ЭККЛЕЗИАСТ

Закат отбагровел над серой грудой гор, Но темным пурпуром еще пылают ткани, И цепенеет кедр, тоскуя о Ливане, В заемном пламени свой вычертя узор. И, черноугольный вперяя в стену взор, Великолепный царь, к вискам прижавши длани, Вновь вержет на весы движенья, споры, брани И сдавленно хулит свой с Богом договор. Раздавлен мудростью, всеведеньем проклятым, Он, в жертву отданный плодам и ароматам, Где тление и смерть свой взбороздили след, – Свой дух сжигает он и горькой дышит гарью. — Тростник! Светильники! — и нежной киноварью Чертит на хартии: Всё суета сует.

1918 (?)

СПИНОЗА

Они рассеяны. И тихий Амстердам Доброжелательно отвел им два квартала, И желтая вода отточного канала В себе удвоила их небогатый храм. Растя презрение к неверным племенам И в сердце бередя невынутое жало, Их боль извечная им руки спеленала И быть едиными им повелела там. А нежный их мудрец не почитает Тору, С эпикурейцами он предается спору И в час, когда горят светильники суббот, Он, наклонясь к столу, шлифует чечевицы Иль мыслит о судьбе и далее ведет Трактата грешного безумные страницы.

1918 (?)

«Окном охвачены лиловые хребты…»

Окном охвачены лиловые хребты, Нить сизых облаков и пламень Антареса. Стихи написаны. И вот приходишь ты: Шум моря в голосе и в платье запах леса. Целую ясный лоб. О чем нам говорить? Стихи написаны, — они тебе не любы. А чем, а чем иным могу я покорить Твои холодные сейчас и злые губы? К нам понадвинулась иная череда: Томленья чуждые тебя томят без меры. Ты не со мною вся, и ты уйдешь туда, Где лермонтовские скучают офицеры. Они стремили гнев и ярость по Двине, Пожары вихрили вдоль берегов Кубани, Они так нехотя расскажут о войне, И русском знамени и о почетной ране. Ты любишь им внимать. И покоряюсь я. Бороться с доблестью я не имею силы: Что сделает перо противу лезвия, Противу пламени спокойные чернилы?

1918

«Трагические эхо Эльсинора!..»

Трагические эхо Эльсинора! И до меня домчался ваш раскат. Бессонница. И слышу, как звучат Преступные шаги вдоль коридора. И слышу заглушенный лязг запора: Там в ухо спящему вливают яд! Вскочить! Бежать! Но мускулы молчат. И в сердце боль тупеет слишком скоро. Я не боец. Я мерзостно умен. Не по руке мне хищный эспадрон, Не по груди мне смелая кираса. Но упивайтесь кровью поскорей: Уже гремят у брошенных дверей Железные ботфорты Фортинбраса.

1918

«Плитный двор пылает в летнем полдне…»

Плитный двор пылает в летнем полдне. Жалюзи прищурились дремотно. Низенькое устье коридора Обнимает ясною прохладой. Прохожу по чистым половицам, Открываю медленные двери, – И в задумчивый уют гостиной Незаметно поникает сердце. Раковины на стеклянной горке; На воде аквария скорлупка, – Судно; на стене в овальной раме Ястребиный профиль Альфиери. И хозяйка в кружевной наколке, В бирюзовых кольцах и браслетах Старчески-неспешно повествует О далеком, о родном Палермо. А в руках приметна табакерка, Где эмаль легко отпечатлела Гиацинт кудрей, и рот двулукий, И прикрытых глаз глубокий оникс. Всё в минувшем… Лишь глаза всё те же. Да — браслет и кольца голубеют, Свежей бирюзой напоминая Родины немеркнущее небо.

1918

КРЕПОСТЬ ФАНАГОРИЯ

Из мягких рвов туманом возникая, Поднялся вечер млечно-голубой. Прибой примолк, и в ясной тишине Отчетлив выкрик запоздалой чайки. Округлым выступом старинный вал Надвинулся на впалую долину, Некошеной отросшею травою Играя с мимолетным ветерком. Я расстилаю парусинный плащ, – И так отрадно повалиться навзничь, Руками распростертыми касаясь Слегка овлажненной травы. Суворовская спит Фанагория… Ключ к отдаленным, к вольным океанам… Последние оржавевшие пушки Валяются у церкви в городке. И только я сейчас припоминаю Стремленья, что давно перегорели, – И предо мною тихо возникает Певец заброшенной Тамани. И облака, что убежали к югу, На миг слагаются в печальный профиль, И млеет нежным отдаленным звоном Коротенькое имя: Бэла…

1918

НАДПИСЬ НА ТОМИКЕ ПУШКИНА

Теперь навек он мой: вот этот старый, скромный И как молитвенник переплетенный том. С любовью тихою, с тревогой неуемной К нему задумчивым склоняюсь я челом. И первые листы: сияет лоб высокий, И кудри буйствуют, — а утомленный взор И слабым почерком начертанные строки Неуловляемый бросают мне укор. Томлюсь раскаяньем. Прости, что не умею Весь мой тебе отдать пустой и шумный день. Прости, что робок я и перейти не смею Туда, где носится твоя святая тень.