IV Чистил я сегодня ракушки И нашел в одной древнюю бусу! Думаю: «Это что-то значит, Это уж не пройдет мне даром, Если языческая мерзость Лезет ко мне со дна морского». Только я успел подумать это, Является гонец преполита: Преполит меня требует немедля, Пусть иду я, в чем меня застанут. У меня аж в печенке заныло: «Ой, думаю, провинился в чем-то; Хорошо, если выдерут только, А что, если в евнухи поставят?» Иду я с гонцом по базару, Взмок от страха, туфли теряю, А башмачник, старый Ставракис, Вслед меня срамит во весь голос, Говорит, что я, вероятно, Тухлой рыбой торговать начал. Оказалось, я напрасно боялся, Напрасно над бусою крестился: Счастье мне привалило такое, Что и во сне увидишь навряд ли! Вардан-то мой, старый товарищ, На Августе великой женился, Кесарем стал ромэйским И вспомнил про старого друга. Требует меня к себе в столицу, Велит, чтоб не медлил ни часу, — А в порту почтовая галера Паруса уже поднимает! Преполит со мною любезен, Теплый плащ подарил на дорогу, Подарил корзинку с халвою И гидрию с бузой превосходной! Я домой, как ветер, помчался Уложить добро, какое было, Прихватить барабульки да хлеба, Да икону святого Николая, Покровителя мореходов. Но как ни спешил я, а все же, Пробегая мимо лавки Ставраки, Задержался, грешный, на секунду, Задрал к пояснице рубаху, Приспустил исподнее платье И поклон ему обратный отвесил. Так он и остался, богохульник, У дверей своей лавчонки мерзкой, Не промолвил ни слова: понял, Что стал я важной птицей! И уже на галере легкой Выплываю в открытое море Навстречу судьбе великолепной! Прощай, гора Митридата, Прощай, портовая харчевня! Через пять, через пять лишь суток Кесарю я кинусь на шею! V Душно в покоях у Августы, Жарко дышат санталом жаровни, Жарко полыхают лампады, Жарки объятия Вардана. Но не только телу грешному душно, Душно сердцу Августы Пульхерьи, Точно стало это сердце троном, А на нем базилевс уселся, Восседает на нем, непутевый, Глупая мясная колода, На пергаментах выводит буквы, Хлеб у каллиграфов отбивает, Незаслуженной сияя славой, А она, Августа Пульхерья, Хоть все государство держит, Лишь второй является по чину, А Вардан, супруг ее любезный, Третьей только является особой, Что ему, конечно, обидно. Душно сердцу Августы Пульхерьи, Кровь его горячая распирает, Душные шевелятся в ней мысли, Змейками кровавыми вьются, Душно дышат в спальне жаровни, Кровью рдеют угли сантала, Душный шепот в ухо Вардана Льется с губ Августы кровавых, Душный пурпур в глазах Вардана Императорской веет порфирой. Много уж недель базилевсу Плохо спится в его покоях, Даже евнух его любимый С тающим абрикосовым телом Сладко его не усыпляет. Шевелятся мысли базилевса, Ищут корни тревоги странной, — Нет корней — а растет тревога, Точно плесень ползет грибная. Что-то вкруг него изменилось, Придворные стали торопливей, Голоса их почему-то бодрее, А глаза у всех водянистей, И как будто удлинились ресницы. Вызывал базилевс эпарха, Спрашивал о своих гвардейцах, Спрашивал о слухах базарных И о настроеньях в синклите. За гвардейцев эпарх ручался, На базаре лишь о ценах толкуют, Благородные же члены синклита Обожают базилевса, как Бога. Но у самого у эпарха Что-то были слова суетливы, И со лба, хоть и было жарко, Слишком часто пот отирал он. Пригласил базилевс Августу, Поделился с нею тревогой, — С презреньем поглядела Августа И, хоть это непристойно сану, Пальцем над бровями постучала, И свела разговор на богословье, И запутала вовсе базилевса. Надо знать, что у базилевса В древнем тереме вблизи Софии Возрастал давно им позабытый Малый сын от жены нелюбимой, С бабушкою, старою каргою, Что по дочери, умершей родами, Плакала шесть лет непрерывно, Так что в тереме сырость появилась. Вспомнил император про сына, Вялого, с большой головою, И решил, что, пожалуй, надо Разделить с ним престол имперский. Что мальчишка будет базилевсом, Это дела ничуть не изменит, — Но зато преградит дорогу Узурпаторским заговорам: Если есть второй император, Первого убивать не стоит. Вызвал базилевс логофета И велел манифест приготовить, Вызвал тещу полуслепую И радостью ее ошарашил: Внук ее базилевсом станет, Не потом, а теперь, тотчас же. Замерло над Босфором небо, Синевою налилось белесой; Тигровая туча на юге Встала и висит недвижимо… Люди движутся, как сонные мухи, Дыни на базаре увядают, Ночи не приносят прохлады: Африка через море дышит. Приезжает Августа в Буколеон: Поссорилась, говорит, с Варданом, Послала, говорит, в наказанье В Требизонд его к митрополиту Укрепиться в тонкостях веры, А то стал он к ереси склонен; Ну, а все же скучно Августе, Да и в городе жарко очень, — Захотелось ей у базилевса Подышать ветерком прибрежным. Отвели покои Августе В отдаленной пристройке легкой Над самым, над самым морем. Мутная встала над Босфором В бледных звездах ночка-тихоня. В первый раз за эти недели Крепко спит усталый император. Воины в караульне дрыхнут; Море неподвижно, как мрамор. Только у Августы в киоске Тонкое окно отворилось, Чутко ловит ночное молчанье, Зорко смотрит в черную бездну. Тихий плеск послышался в море: То, должно быть, дельфин играет; У берега что-то зачернело: То, должно быть, трава морская. Только у Августы в окошке Красной точкой лампада зардела; Тень кривую на стены кидая, Роется в своих вещах Августа, Лестницу достает морскую, Легкую, из шелковых веревок, И в окошко ее спускает. Пробудился у себя император, Глянул на часы водяные, Скоро третья стража; должно быть, Рассветать уже начинает; Время к утренней стать молитве. Только смотрит: качнулся полог, Факел, как ножом, в глаза ударил, Рослые у постели люди, Зыбко тени прыгают по лицам, Шевелятся клинки стальные. Император храпнул, не крикнул, Выюркнул из постели, метнулся, Цапнул с аналоя распятье, Из червонного золота литое, И полчерепа снес кому-то, И тотчас же кинжал каленый Вполз ему в левую почку. Базилевс завизжал, как заяц, Рухнул наземь, засучил ногами, И снова отвратительной болью У него под пупком блеснуло, И в груди, и в шее под ухом, И он не успел заметить, Что клинок, по скуле скрежетнувший, Меж зубов у него сломился. Консул в кабинете базилевса, Приволоченный бегом на носилках, Весь трясясь, под диктовку Августы Вырабатывал волю синклита О провозглашеньи Августы И ее высокого супруга Базилевсами империи великой, Ибо обожаемый народом Базилевс, доселе царивший, От жестоких скончался колик И наследника себе не назначил. Логофет же, ляская зубами, Лепетал, что базилевс недавно Заказал ему проект манифеста Точка в точку того же содержанья. А евнух, любимец базилевса, Визг и вопли услыхав из спальни, Кубарем из своей каморки Выкатился и пополз по плитам; Полз по лестницам и коридорам, В занавесах крылся, обмирая, Если мимо него пробегали. Выполз из дворца, залез в розарий, Кожу нежную в клочья раздирая, Выдрался как-то через стену И по черным городским кварталам, Весь в поту, в крови, в нечистотах, Побежал в отдаленный терем, Где жила теща базилевса Со своим большеголовым внуком. Завопили в тереме старухи, Выдернули из постели ребенка И в собор Софии потащили, Спрятали в алтаре мальчишку. Кто-то побежал за патриархом, Кто-то за эпархом помчался, Несколько инокинь честнейших Потрюхали в монастырь Студита. Начал и народ просыпаться, На базаре кучки появились. В это время прибегают к Вардану, Кто отнюдь в Требизонд не ездил, А сидел во дворце Августы, Говорят ему, что в Софии Спрятали сына базилевса, Обмотали его пеленою — Куском богородичной ризы, Повесили на шею ковчежец, Где пречистое хранилось древо, В руку дали гвоздик святейший, Прободавший древле плоть Христову, — Святостями его покрыли, Как несокрушимою бронею, — И что патриарх сейчас прибудет И благословит его на царство. Тут Вардан, ни мига не теряя, Кликнул служителя Августы И помчался в Святую Софию. Как закликали там, его увидя, Инокини, мамки и няньки. Но покрыл он их медовым раскатом, Грянуло херувимское горло: «Дуры! Во дворец ребенка надо! Там его увенчать диадимой!» Он в алтарь полутемный вбегает, Отстраняет бережно старуху, В голову ребенка целует, Бережно святости снимает И выводит его на паперть, А за ним подслепые старухи Сутолочной клохчущей стаей. А на паперти слуге Августы, Верному псу ее, он шепчет: «Бей, не бойся!» — тот ножом проворным Вспарывает мальчику горло, И тотчас же Вардан кинжалом Пробивает ему рабское сердце, И два трупа, булькая кровью, Валятся крестом друг на друга, И Вардан, как в трубу золотую, Вопиет: «Убийство! Убийство!» И народ сбегается толпою, — Буйные городские димы, — И Вардан ведет их в Буколеон, И клянется покарать злодеев. Заливают гневные димоты Коридоры приморской виллы, И Вардан, в опочивальню влетая, Где уже обряжают базилевса, Всем его показывает раны. Он врывается в кабинет базилевса, Хватает за сморщенную шею Супругу, светлейшую Августу, И вышвыривает на расправу, И пяти минут не проходит, Как волочится жидкими грудями Синий труп светлейшей Августы, За ногу захлестнутый вожжею, По булыжникам грязных улиц, На позор — на базарную площадь. И уже в кабинете базилевса Консул прыгающею рукою Записывает волю синклита, Чтобы стал Вардан базилевсом.