1953

«Ночь. Выхожу на шпору волнореза…»

Ночь. Выхожу на шпору волнореза. До берега — верста. Ревет норд-ост И в гулком небе, черном, как железо, Ресницы рвет у близоруких звезд.

1954

«Тиберий стар. Он, „медленно жующий“…»

Тиберий стар. Он, «медленно жующий», Все зубы стер, прожевывая Рим, И сладостно смыкаются над ним В полдневный зной каприйских лавров кущи.

1955

«Черт его знает, как он это делал…»

Черт его знает, как он это делал, И что тут было: чудо или фокус, Или гипноз?.. Он заходил в харчевни, В кофейни, в школы, в частные дома; Войдет, промнется, поглядит налево, Направо, тронет вещь какую-либо И вдруг метнет, ладонь расправя, руку, А на ладони — синий мотылек. Громадный, синий, бархатный, бразильский! Сидит и мерно сдваивает крылья; Глаза мерцают; и спирально вьется Пружинкой часовою хоботок; Потом вспорхнет он и бесшумно реет Сквозь дым табачный, сквозь надрывы джаза, Сквозь мглу диктовки, сквозь шипенье ссоры, – Как весть о небе, вечно голубом! И у людей — косматых, толстых, рыжих, Больных, упрямых, скучных и голодных, – У всяких, кто ни есть, — в душе светлело, Как в комнате, где вымыли окно, И думалось, что наступает Пасха, Что ветер пахнет молодой травою, Что можно тут же прыгнуть в легкий поезд И загреметь куда-нибудь на юг! А он, а этот фокусник бродячий, С лукавою и доброю улыбкой, Уже забыв о мотыльке, топтался Меж столиков, диванов или парт; Ему порой давали рюмку водки Или сосиску на отломке хлеба, Или просили не мешать урокам, Или сажали чай с вареньем пить. Он исчезал на долгие недели, Потом опять куда-нибудь вторгался, Опять ладонь вытягивал большую, И возникали снова чудеса. То на клеенке, вытертой и сальной, Он быстрым жестом ставил дивный город Величиною в торт, — и в колоннадах Лежала тень и проходил Перикл, – То стряхивал он в миску суповую Горсть лепестков невиданного цвета, – И ромовая жженка полыхала, И сам Языков песню заводил; То бусинку меж пальцами катал он, Подбрасывал, — и к потолочной лампе, Как бы к Сатурну, золотые луны Слетались: любоваться и кружить; То он хватал из воздуха Киприду, Не больше куклы, на газету ставил, – И пеною морской клубились буквы, И вместо мути повседневных дел, Убийств, процессов, сплетен, котировок, Парламентских скандалов и рекламы На мраморную красоту богини Прохладою дышал ультрамарин. А иногда, пошевелив рукою, Приманивал к себе он ниоткуда Голодную нагую обезьянку, Дрожащую от стужи, — и она Так мудро и беспомощно глядела И так благодарила за бисквитик, Что люди вновь стыдиться начинали И вновь умели пожалеть людей. А иногда невесть какой пилою Он скрежетал по жести и смеялся, И объяснял, что цель такой забавы В том, чтоб заставить музыки искать. Так он скитался. Жил он без прописки. Он не платил ни податей, ни пошлин. Был некрасив, бедно одет. — И звали Его слегка насмешливо: «поэт».

30. IX.1953 — 10.V.1955

КОРРОЗИЯ

Время цедя сквозь тысячи книг, Что прочитал ты и вновь читаешь, Так странно думать, что ты — старик И ничего уже не ожидаешь. И не всё ли равно, что сказал Платон И какие глубины в интегралах Эйнштейна? Вот на креслах — видишь? — протерся кретон, И к обеду тебе не достали портвейна! Да! Большим негодяем был этот король!.. Да! В прелестной каретке ездила фея!.. Как хорошо, что зубную боль Можно лечить отваром шалфея. Нет, не волнуйся, никуда не спеши; За окнами — дождик; тучи нависли… О, это выветривание души, О, эти каверны воли и мысли!

28. IX.1955

«Я не был там… Швейцария, Люцерн…»

Я не был там… Швейцария, Люцерн; И крупный дождь по улицам горбатым, И в снятой мной полупустой квартире Прохлада, полутьма и тишина. И я один. И я довольно молод. И я еще не думаю о смерти, И здесь я на коротком перепутье: Потом поеду в Рим или в Париж, Или еще куда-нибудь, — неважно. Мне хорошо, что будущего нет, И прошлое забыто на вокзале… Себе гербом избрал бы якорь я С обломанными навсегда клыками!..

1955

СОН

Я в лодчонке плыву по холодной хрустальной реке. Это, верно, Иртыш. А направо ступенчатый город Низбегает к воде. И баркасы лежат на песке, И на барке подплывшей скрипуче работает ворот. А поодаль шумит аккуратно подстриженный сад, И воздушное здание — замок Английского клуба – Раздвигает листву; на веранде бильярды стоят И зеленым сукном отражаются в зеркале дуба. Там бывал я и знаю: там ряд ослепительных зал; В синем бархате штор голубеют просторные окна; Там звенит серебро; там пластронов сверкает крахмал И сигарного дыма клубятся и тают волокна… Там, наверно, отец… Бородой вороною струясь, К «золотому столу» он садится, громадный и властный, И мелок по сукну заплетает небрежную вязь, И большая рука управляет колодой атласной… Ах, туда бы, к отцу! Он придвинет мне теплый лафит, Он расспросит меня; он мне денег без счета отвалит. Все расписки мои он движеньем бровей устранит; Мне он жизни вдохнет, — неисчерпною силою налит. Всё он может!.. Одно лишь, одно недоступно ему: Он не видит меня, уносимого светлой стремниной, Равнодушной рекою, — куда-то, — в полярную тьму, Из которой назад не вернулся еще ни единый.