1935

У ОКНА

Ночь. Два часа. Напротив — черный дом На фоне выцветающего неба; Погашен газ, и улица каньоном Прорезана у самого окна. Я вынимаю из футляра цейсс И навожу на ветер предрассветный, И он, с прохладой, мне приносит дрожь: Спиртовую голубизну Капеллы… Мне дико здесь в трехметровой пещерке, Где в потолок уперлись переплеты; Мне дико здесь за письменным столом, Усеянным опавшими годами: Спиртовый луч летел сто тысяч лет, Пока разбился о мою ретину, – А кто увидит и каким увидит Тот, что сейчас рванулся от звезды? Мне дико здесь, среди утесов книжных, На берегу кирпичного каньона, Когда ко мне летят тысячелетья, Когда я сам с планетою лечу! И так отрадно, что безмолвье неба Вдруг надорвут ликующей руладой Проснувшиеся в зоопарке львы!..

3-4.VI.1936

УЗНАВАНИЕ

На старой гравюре В истрепанной книге: Укрылись от бури Пугливые бриги; На прочных причалах Стоят корабли; Вдоль скал одичалых Дома залегли. На старой гравюре: Неведомый город, Кинжалами бури Изрезан и вспорот, Весь выветрен, матов И сух, как змея, То сердце далматов, Рагуза моя! Из каменной рамки Глядят исподлобья Дома, точно замки, И замки-надгробья; Тут скорчены ветки, Тут скудны струи; Упрямые предки Тут жили мои! Гляжу и не знаю: Во сне ли вчерашнем Вот к этим, по краю, Взбирался я башням; Откуда знакомы Вот эти, вблизи, Сквозные проемы Щитов жалюзи? Откуда мне любы Зубцы и бойницы, Гончарные трубы, И зыбь черепицы, И ярость ветров, и Растресканность плит, Не голос ли крови Во мне говорит? Ужели не здесь, не Отсюда дана мне Та вера, что песни Прочнее, чем камни, Чтоб стих, как в гравюре Прорезанный в медь, Сквозь бешенство бури Сумел прозвенеть?

1936

МАКС

И жил он на брегах Дуная, Не обижая никого, Людей рассказами пленяя… Пушкин Огромный лоб, и рыжий взрыв кудрей, И чистое, как у слона, дыханье… Потом — спокойный, серый-серый взор И маленькая, как модель, рука… «Ну, здравствуйте, пойдемте в мастерскую». И лестница страдальчески скрипит Под быстрым взбегом опытного горца, И на ветру хитон холщовый плещет, И, целиком заняв дверную раму, Он оборачивается и ждет. Я этот миг люблю перед закатом: Весь золотым тогда казался Макс… Себя он Зевсом рисовал охотно; Он рассердился на меня однажды, Когда сказал я, что в его чертах Не стерлось приключение с Европой. Как был он горд, что силуэт скалы, Замкнувший с юга бухту голубую, Был точным слепком с профиля его!.. Вот мы сидим за маленьким столом; Сапожничий ремень он надевает На лоб, чтоб волосы в глаза не лезли, Склоняется к прозрачной акварели И водит кистью — и всё та ж земля, Надрывы скал, и спектры туч и моря, И зарева космических сияний Ложатся на бумагу в энный раз. Загадочное было в этой страсти Из года в год писать одно и то же: Всё те же коктебельские пейзажи, Но в гераклитовом движенье их; Так можно мучиться, когда бываешь Любовью болен к подленькой актрисе И хочется из тысячи ужимок Поймать, как настоящее, одну… Пыль, склянки, сохлые пуки полыни И чобра, кизиловые герлыги, Гипс масок: Пушкин, Гоголь, Таиах, Отломыши базальта и порфира, Отливки темноглазой пуццоланы, Гравюры Пиранези и Лоррена И ровные напластованья книг… Сижу, гляжу. Сюда юнцом входил я, Робеющим; сюда седым и резким, Уже на «ты» с хозяином, вхожу. Всё обветшало, стал и он слабее, Но, как мальвазия, течет беседа: От неопровержимых парадоксов Кружиться начинает голова; Вот собственной остроте он смеется, Вот плавным жестом округляет фразу, Сияя, как ребенок, — но посмотришь: Как сталь, спокойны серые глаза. И кажется: не маска ли всё это? Он выдумщик; он заговор создаст, Чтоб разыграть неопытного гостя, Он юношу Вербицкою нарядит, И будет гость ухаживать за ней; Он ночью привидением придет; Он купит сотню дынь и всех заставит Их ложкой есть, едва головку срезав, А после дынной кожицы шары Фонариками по саду повиснут, И вечером, со свечками внутри, Нефритово-узлисто-золотые, Они сияют сотней нежных лун… Стихи читает, и стихи такие, Что только в закопченное стекло На них глядеть: таких протуберанцев Они полны, — и он же, нарядясь Силеном или девочкой-подростком, Всех насмешит в шарадах, — а вглядишься: Как сталь, спокойны серые глаза. Не маска ли? Какая, к черту, маска, Когда к Деникину, сверкая гневом, Он входит и приказывает, чтобы Освобожден был из тюрьмы поэт, – И слушается генерал; когда Он заступается за Черубину И хладнокровно подставляет грудь Под снайперскую пулю Гумилева; Когда годами он — поэт, мыслитель, Знаток искусства, полиглот, историк – Питается одной капустой нищей, Чтоб коктебельский рисовать пейзаж!.. Пятнадцать лет я близко знал его, Любя, боясь и даже злобясь тайно, Что не смутить мне столь спокойных глаз… И он прошел — легендой и загадкой, Любимый всеми и всегда один, В своем спокойном и большом сиротстве, «Свой древний град воспоминая» втайне… Я не поеду больше в Коктебель…