2 «Гаснут дальней Альпухары Золотистые края. На призывный звон гитары Выйди, милая моя»… Старый Я!.. 3Баллада о стеклодуве В чане взмылено стекло, Голубое, точно Сириус; Он нагнулся и стекло Чуть пригубил камышинкою. Легкоплавкое стекло Извлеклось текучей пленочкой; Стеклодув подул: стекло Округлилось хрупкой бусынкой. Леденцовое стекло Стало целой стаей бусынок, И нанижется стекло Голубым монистом девушки… Бедный-бедный стеклодув! Сердце тоже ведь расплавлено; Отчего бы, стеклодув, Не раздуть и сердце в бусынку? И вдвигает стеклодув В сердце острую соломинку. Осторожно, стеклодув! Сердце шаром раздувается. Шар всё тоньше, стеклодув, Стенки стали пленкой радужной. Чем ты дышишь, стеклодув? Из груди он воздух вытеснил. Бедный-бедный стеклодув: Нет мониста этой бусынке! И до гроба стеклодув Шаром сердца задыхается! 4 Каждый день я справляю день дьявола. Увидала вчера попадья вола. Почему бы мне рыжую рифму не бросить В благородную платиновую проседь?

1925 (?)

«В песчаных степях ледяных…»

В песчаных степях ледяных Проведена долгая насыпь. Когда-то по ней поезда Стальными осями скрипели. И, прыгая гулко, вагон В другой упирал буферами, И пасть паровоза огнем В беспалые шпалы дышала. И радугою нефтяной Струистые выплески топок Блистали на мерзлом песке, Его орденами даруя. И снова метлой сторожа За орденом орден сметали, И вновь их должны заслужить Работою шпалы и насыпь… В песчаных степях ледяных Теперь не бунтуют вагоны. И редко отара овец Пройдет по заржавленным рельсам. Но в дни гробовые зимы, В декабрьскую дикую стужу Пройди сквозь безумный буран, Сквозь лунную бурю пробейся. Увидишь: седой паровоз, Без пара, и рева, и лязга, Тринадцать вагонов промчит, Вагонов без тела и веса, И в каждом вагоне в окно Увидишь людей исступленных И мертвенный блеск эполет, И блеск обнажаемых сабель. И волосы этих людей, Как пепел, пушисты и седы, И лица латунные их Столетней морщиной прорыты. Но грозных раздоров вино Им гневом запенило губы. И верность, и гибель презрев, Они обнажают оружье. То мертвые штабы летят, Рубя палашами победу. И шпалы с площадок они Глазетовой кровью даруют. А мертвый седой паровоз, Погасшею пастью зияя, Беззвучно глотает простор, Глотает версту за верстою. И вечно, и вечно они Должны по дороге той мчаться, Без отдыха, в ужасе, вновь Рубя палашами победу. А шпалы, — а тем всё равно: Как прежде звездой нефтяною, Так ныне они почтены Глазетовыми орденами.

1925–1926

В прокуренной комнате лампа свисает медузой…

В прокуренной комнате лампа свисает медузой, И шелковый колокол краем тугим шевелит… Не правда ли: странное дело затеяно музой: Воздушный утопленник новую песню творит. В прокуренной комнате лампа свисает медузой И вдруг надвигается — иль помутилось в глазах? Вне призрачной комнаты миру ты будешь обузой, – Беседуй же с музою в горьких табачных слезах.

22. I.1926

ГДЕ?

Где полынный холм и озерцо, На обрыве — красной глины срез, Запрокинутое ввысь лицо, В голубой загар небес? Не читал тогда совсем стихов, Складно слово молвить не умел, А в ушах — степного ветра зов Козьей флейтой пел и пел…

1926

«Февраль. Морозный луч на крашеном полу…»

Н.М.

Февраль. Морозный луч на крашеном полу. Сверкает кафлями большая печь в углу. Мне утренний досуг игрой заполнить надо, – И вспоминается бывалая отрада: Открыв нехитрую укладочку мою, Рукою бережной я тихо достаю Давно лежащие в потрепанной бумажке Три черных свечечки, три угольных монашки; На трехкопеечник одну из них кладу, Зажженной спичкою у острия веду, И конус крошечный вдруг зацветает жаром И дышит сладостным, как росный ладан, паром, И книзу медленно сплывает слой огня, Струя отрадою и миром на меня… Сгорела свечечка. Но конус не распался, Был прежде угольным, а пепельным остался, Хоть смертью чистою покорно заплатил За кратковременный, за благовонный пыл… Вот так и мы с тобой. Затлев душистым жаром, Пройдем по времени и отойдем недаром: Посмотрит кто-нибудь внимательный, в веках, На нежные стихи — сгоревшей жизни прах!