1924

«Окно одно и смотрит в коридор…»

Окно одно и смотрит в коридор; Обои цвета кирпича и ржави, И в комнате прохлада, темнота И восковая тишина паркетов. А за окном, за галереей ломкой, – Сияющий в июльском полдне двор; Мерцают стены, черепица рдеет, А из-за крыши выдвинулся купол, И на кресте, видавшем генуэзцев, Уснули голуби, — их грудь слегка Под смуглым блеском меди розовеет… Окно одно. К нему прильнул мой тростниковый столик, И беленькая Женя в белой рамке Отворотилась от сиянья полдня И смотрит на меня… Мне двадцать лет… Мне двадцать лет, и я люблю работать, Я рад, когда могу сюда вернуться, К моим листкам, исписанным стихами, К моим тетрадям, где пытался я Слить воедино Штирнера и Канта, К моим английским перьям и печаткам, Карандашам — что иглы заостренным, Все в первоученическом порядке, И я — поэт, и я — пишу, люблю… Пойду гулять на мол иль на бульвар, Иль в шахматы играть, иль на свиданье, И, точно тайна сладкая, дрожит Воспоминанье о тетрадях ждущих, О Штирнере, о перьях и печатках… Так институтка помнит и хранит Свой первый поцелуй гардемарина. Теперь мне тридцать. Всё ушло, ушло. Нет Жени. Кант забыт. Мой стол завален Газетами, засыпан пеплом. Я К нему сажусь на полчаса в неделю. Стихи искусней, и статьи умней, И платят много. Но сама работа Столь постарела, опостыла так, Что я готов читать Шерлока Холмса, Чтобы о ней еще хоть час не думать… Таков закон. И через десять лет Я, где-нибудь в больнице дотлевая, Припомню вдруг с сегодняшней тоскою, С сегодняшнею жалостью к себе, Не тот июльский полдень, не окно, Глядящее на генуэзский купол, А нынешнюю комнату мою, И пыльный стол, и желтые газеты И прохриплю: «Как было хорошо!»

1924

«Всё, что надо, есть: и лампа…»

Всё, что надо, есть: и лампа, И бумага, и тишина, – Что же гипсовая немота Заливает мои слова? Да ведь если они и мертвы, Если надобен слепок с них, Неужели скульптор не понял, Что заливает он пустоту? Что когда он разымет глыбку, То неровный крохкий провал Зазияет, как могилка, В слишком встряхнутом кирпиче? И тогда — пусть кличут звоны, Пусть христосуются вокруг, – Самый старый вздохнет и скажет: «А кому-то уже пора!»

1924

«Зачем приносишь на твердых ботфортах…»

Зачем приносишь на твердых ботфортах Песок голубой с далеких пляжей, На пробковом шлеме зачем мерцает, Как будто ветром полна, кисея? В углу моем темном жучок стрекочет В старинных книгах, в тугих переплетах, Мне здесь уютно, здесь я пригрелся, И ровною ниткой свивается жизнь. Ты помнишь: смеющийся чревовещатель Откидывал крышку с пустой шкатулки, И кто-то кричал, бормотал оттуда: «Оставь, закрой же, я здесь привык».

1924

К ПОРТРЕТУ А.О. РОССЕТИ

На вдумчивом не потускнел портрете Огромных глаз прозрачный черный мед… О ласточка, о милая Россети, Не досягнул к нам легкий твой полет. Жуковскому твой смех звучал приятно, Пред Пушкиным твои уста цвели. И думал я не раз: как благодатно Ты заменить могла бы Натали. Но, слушая капризный лепет Музы, Как трезво, как спокойно знала ты: Не для тебя любовные союзы С любовниками вечной красоты. Бедняк услышал вздох твой, страстью пьяный… Кому тебя за это осудить? Друг Пушкина, для нас ты будешь жить, Как для него, — красой смуглорумяной.

1924

«О книжный плен! Истаял год, как льдина…»

О книжный плен! Истаял год, как льдина. Полнее папки и пестрей тетради, – И сны гудят суровым сквозняком, Последний пепел унося в просторы. Уходит жизнь, но остается книга… Да, кто, когда, глядя на полки шкафа, Помыслит, что их урны уставляют, И, взяв мою и прочитавши имя, Помыслит, что и я когда-то жил?

30. III.1925 (?)

ТРУБКА

Этот корень виноградный, Узловатый и тугой, Я схвачу рукою жадной И конец прижму ногой. Мы поборемся упорно У зазубренной скалы, Над которою просторно В небе плавают орлы. Я сломлю его крутую, Туго скрученную плоть, Чтобы трубку золотую Изогнуть и проколоть. Чтобы горький дым табачный Взвился в небо вдоль скалы, Где плывут в простор прозрачный Равнодушные орлы. Чтоб хоть в этих фимиамах Мне прославить удалось Всех высоких и упрямых, Презирающих насквозь.

1925