1916

ПОРТ СВ. ИОАННА

Исчерченный коринфскою резьбой Иконостас из черного ореха. Сгоревшего полудня льется эхо Из купола струею голубой. И бледным золотом дрожащий зной, – Шипы уже незримого доспеха, – Зигзагом быстрым, молниею смеха У закоптелых ликов — как прибой. Забытый порт Святого Иоанна… В долине — церковь, где молчит осанна; Безмолвный храм Тезея на холме. И выше всех, в багряной мгле заката, Над пропастью, на каменном ярме, Гранитный трон — могила Митридата.

1916

СКИФИЯ

Курганов палевых ковыльные уклоны. В нагретой тишине курлычут журавли. Дорога тонкая. И в золотой пыли – Степных помещиков льняные балахоны. А там — часовенки дубовые пилоны На берегу пруда свой темный мох взнесли, И хмурый грузный лад невспаханной земли – Как закоптелый лик раскольничьей мадонны. Отрадно воду пью из ветхого ковша, И тихой радости исполнена душа И льнет молитвенно к преданьям стен омшелых. Но в тайной глубине поет степная даль, И сладко мыслится о дымчатых пределах, Где залегла в полынь былинная печаль.

1916

ПАЛИНГЕНЕЗИЯ

Песком и глиною утоптан плотный пол. Холщовый полумрак и холодок палатки. Густой полынный дух, прибой прерывно-краткий – Их бриз вечеровой в одно дыханье сплел. За поднятой полой курганный сизый дол. Раскопок медленных нахмуренные складки. И на земле могил тяжелые рогатки, Телеги скифские и варварский прикол. Закат отбагровел на заводях Сиваша. Работа кончена. Костры. Уха и каша. И говор сдержанный усталых копачей. Здесь — мусикийский звон и вещий выклик Дива, – Могила юного. И в благости лучей Селена тихая у тихого залива.

1916

CARMEN AETERNUM

Зеркальный шар лилового стекла Меж яхонтовых гроздий винограда. Из травертина грузная ограда, И даль холмов — как сильный взмах крыла. Так нежно италийская прохлада В извивы дымной тени протекла, – И мысль, отточенная, как стрела, Размягчена в округлых волнах лада. Где алый зной покоят мягко мхи, Латинские усталые стихи Поют, как медленный ручейный лепет, – И вижу в быстрой смене, как Эней Под звонким вихрем легкий парус крепит И пенит синь неведомых морей.

1916

ПОЛЕТ

На гладкой мартовской полянке, Где первые так нежны мхи, Я выстрогал прямые планки Из мягкой кремовой ольхи. Оклеил шелком, руль наставил И в голубую высоту Аэропланом их направил, Легко дрожащим на лету. И тонкая в руке бечевка Виолончельною струной Поет отточенно и ловко, Впивая ветер молодой. И упоенный этой дрожью, Впитав ее отрадный мед, Потом иду по бездорожью, Как будто совершив полет.

1916

«Давно в колчане крупный жемчуг…»

Давно в колчане крупный жемчуг С печалью смешан наравне. Давно резной на крыше венчик Без матицы приснился мне. Давно под черным покрывалом Текут замедленные сны, – И в поле трепетным шакалом Провыт призывный вой войны. И терем мой зловещ и гулок, И крыс не слышно за стеной, Но в клети каждый закоулок Наполнен злобою живой. В божнице синие лампады На ликах не отражены, И подвижных теней громады Ползут за мною вдоль стены. Бежать! — но сторожат погони, Дорога выбита кольем, И пораскованные кони Опоены крутым вином. Последний вечер. Слышу: филин Кричит и бьется у окна. И там, средь облачных извилин Багровая встает луна.

1916

ДОМИК

Я помню: яркий в летней дреме На солнцем залитом песке Уютный выбеленный домик В уютном южном городке. Я помню: пол, натертый воском, Смоленый мат по светлым доскам, Медовый запах табака, В окне герани два горшка, На стенах выцветшие флаги, Фрегата стройная модель, За ширмой строгая постель, На письменном столе бумаги – Последний угол моряка В тиши сонливой городка. Моряк, старик под девяносто, Но бодрый, молодой, живой, Всегда приветливо и просто, Встречаясь, говорил со мной. Я был влюблен в оттенки моря, Мечтал о пальмах, о маори, И в голубые вечера, Когда зеркальная игра В зеленой полутьме купальни Блуждает по изгибам стен, – Земли тяжелой цепкий плен Меня томил, а сумрак дальний, Окутывающий пролив, Струил волнующий призыв. Однажды — в заревой истоме Вдали клубились облака – Отправился я в белый домик, В приветный домик старика. Тот мне обрадовался очень И, хлопотлив и озабочен, Соорудил нам чай «с ромком», И так прекрасно мы вдвоем, Жуя варенье из инжира, Не зажигаючи свечей, Проплыли волны всех морей От Гельсингфорса до Алжира И только ночью в два часа Свои убрали паруса. И много вечеров в беседах Провел я с милым моряком. Он говорил мне о победах И о «воздействии линьком», О женщинах в портах Китая, О том, как Веспер, выплывая, Роняет в воду алый щит, Как море фосфором горит, Как ночь в полуденных широтах Струит зодиакальный свет, О том, что флота больше нет, О альбатросовых полетах, И что, «поверьте, я уж стар: Лучше манильских — нет сигар». Прошли года. Моряк мой умер. Я — закопался в груды книг. Но где-то в самом дальнем трюме Родной мечты остался лик. И нанял домик я знакомый, Уединился в нем, влекомый Томленьем сладостным. Светло В моих трех комнатах, тепло, И пахнет славной старой трубкой, И так легко-легко — смолой, И я приют спокойный мой Себе рисую верхней рубкой На адмиральском корабле В пути к неведомой земле. И вот пишу я эти строки, Ведя их пушкинской строфой. Они просты и неглубоки, Но я пресыщен глубиной. Хочу о том, что повседневно, Сказать волнующе-напевно, О тихой молвить красоте, Что поразвеяна везде, О том, что полюбил я землю, Уютный домик, вечера, Мечту о прошлом, что игра – Окончена и я не внемлю Фанфарам запредельных сфер И воплям сказочных химер.