1835

ЖЕЛАНИЕ[65]

Чу! Вихорь пронесся по чистому полю! Чу! Крикнул орел в громовых облаках! О, дайте мне крылья! О, дайте мне волю! Мне тошно, мне душно в тяжелых стенах! Расти ли нагорному кедру в теплице, И красного солнца и бурь не видать; Дышать ли пигаргу[66] свободно в темнице, И вихря не веять и тучи не рвать? Ни чувству простора! Ни сердцу свободы! Ни вольного лёту могучим крылам! Все мрачно! Все пусто! И юные годы Как цепи влачу я по чуждым полям. И утро заблещет, и вечер затлеет, Но горесть могилой на сердце лежит. А жатва на ниве душевной не зреет, И пламень небесный бессветно горит. О, долго ль стенать мне под тягостным гнетом? Когда полечу я на светлый восток? О, дайте мне волю! Орлиным полетом Я солнца б коснулся и пламя возжег. Я б реял в зефире, я б мчался с грозою И крылья разливом зари позлатил; Я жадно б упился небесной росою И ниву богатою жатвой покрыл. Но если бесплодно страдальца моленье, Но если им чуждо желанье души, — Мой гений-хранитель, подай мне терпенье, Иль пламень небесный во мне потуши!

1835, октябрь

ПЕСНЯ ОТРОКА

(из либретто оперы «Страшный меч»)[67] В небе морок, в сердце горе! Что мне делать? Как мне быть? Я пойду ль на сине море С ним кручину разделить. Там на береге зеленом, Над широкою волной, Поклонюсь ему поклоном И спрошу его с тоской: «Море! Море! Ты волнами Весь мир божий обтекло; За какими берегами Вечно на небе светло?»

1835

ПЕСНЯ СТАРИКА ЛУКИ

(Из драматической повести «Фома-кузнец»)[68] Вдоль по улице широкой Молодой кузнец идет; Ох, идет кузнец, идет, Песню с посвистом поет. Тук! Тук! Тук! С десяти рук Приударим, братцы, вдруг. Соловьем слова раскатит, Дробью речь он поведет; Ох, речь дробью поведет, Словно меду поднесет. Тук! Тук! и пр. Полюби, душа Параша, Ты лихого молодца; Ох, лихого молодца, Что в Тобольске кузнеца. Тук! Тук! и пр. Как полюбишь, разголубишь, Словно царством подаришь; Ох, уж царством подаришь, Енералом учинишь. Тук! Тук! и пр.

1835

«Вступая в свет неблагодарный…»[69]

Вступая в свет неблагодарный И видя скорби, я роптал; Но мой хранитель светозарный Мне в утешение сказал: «Есть два сопутника меж вами, Они возьмут тебя в свой кров, Они усыплют путь цветами, Зовут их — дружба и любовь». И я с сердечною тоскою Пошел сих спутников искать… Один предстал ко мне с тобою, Другого, может, не видать.

1835

СЕМЕЙСТВО РОЗ[70]

Элегияна смерть двух девиц-сестер, которые утонули в Неве. Одна из них была уже помолвлена Видали ль вы в долине сокровенной, В тени склонившихся над озером берез, Могильный холм — приют уединенный Семейства мирного пустынных милых роз? Волна прозрачная, любуясь их красою, Лелеет на груди трепещущей своей, И резвый мотылек — любимый гость полей — Летит к ним отдохнуть полдневною порою В сиянье радужных огней. Вечерний ветерок, играя их кудрями, Когда свершается торжественный закат, Несется медленно над светлыми полями И веет сладкий аромат. Забытые в глуши, под ясным неба сводом, Любимцы солнцевы — из крова своего Они любуются блистательным восходом И тихим шелестом приветствуют его. Заря вечерняя, светило дня скрывая За рубежом далеких синих гор, Встречает их прощальный взор, Дарит улыбкою последней, догорая. И в час безмолвия таинственных ночей, Родными ветвями соплетшися игриво, Они покоятся счастливо На лоне матери своей… Не страшны бури им: в сени гостеприимной Они защищены от бурь и непогод. Затмится ли когда небес лазурный свод Грядами тучи дымной; Промчится ли борей[71] сердитый по лесам, Прольется ль молния огнистыми струями, Отгрянет ли перун[72] по мрачным небесам, — Березы мирными обнимут их ветвями, И дождь скользит по их верхам. Счастливы розы те в беспечности невинной! Но всех счастливее из милых роз одна: Царица области пустынной, Как упоительна, как роскошна она! Какою негою пленительною дышит! Каким огнем уста ее горят! Какой с кудрей ее струится аромат, Когда зефир главу ее колышет! Не ей ли по ночам, в густой тени ветвей, Когда луна течет в порфире позлащенной, Поет столь нежно соловей, Любовью упоенный? Не ей ли при заре, когда восток горит, Когда прохладою предутреннею веет, Певцов воздушных царь и свищет и дробит, И в страстной песни млеет? То ей! То розе молодой! Она задумчиво певцу любви внимает, Склонясь прелестною главой: И грудь волнуется, и лик ее пылает! Не тщетно любит соловей: Глас сладостной любви для милой розы внятен, И счастливый певец любви и красных дней Для сердца нежного красавицы приятен. Но здесь ли на земле под гибнущей луной Искать негибнущего счастья? Кто в жизни не видал грозы над головой? Кто, счастливый, избег от грома и ненастья И не скорбел печальною душой? Где тот счастливейший, кто в жизни в непогоду Умел торжествовать средь бури роковой, Кто укрепил бессильную природу, Не изнемог в борьбе с враждебною судьбой? Восставшие из тленья, Всечасно ратуя с природой и с собой, В груди мы носим смерть и веру в провиденье. Готовый в путь, оснащен легкий челн, Маяк горит на пристани востока, Ум — кормчий за рулем, и мы средь ярых волн В необоримой власти рока! Сначала новый путь пленяет новизной, Приятны нам картины юной жизни, И мы плывем с веселою душой В родимый край отчизны! Но длится жизни путь; наш кормчий уж устал, Склонясь на руль, беспечно засыпает; И жизни цвет в мечтах неясно исчезает. А челн вперед… Вдруг бури дух восстал, Завеса черная маяк во тьме скрывает, О твердую скалу гремит косматый вал, И ветер рвет бессильные ветрила. Проснувшийся пловец спешит схватить кормило — Но поздно! Челн бежит на ряд подводных скал, И море челн разбитый поглотило!.. Вот наша жизнь! Блажен, кто с юных лет От тихой пристани очей не отвращает И с теплой верою средь горестей и бед Все к ней, все к ней стремленье направляет, Он весело плывет чрез бурный океан, Маяк горит, в очах его светлея, Редеет сумрачный туман, И берег родины все ближе и виднее… Вот пристань… И пловец, отбросив легкий челн, Целует тихий брег страны обетованной И, кинув светлый взор на волны окегада, Ложится отдохнуть от плаванья и Волн. О розы милые! недолго вы блистали, Недолго путника вы радовали взор! Еще снега не скрыли ближних гор, А вы уже увяли! Где светлый ваш хранитель-ангел был, Когда на озере громады собирались, Когда в лесах сердитый ветр завыл И стаи воронов с далеких гор слетались? Зачем оставил вас? Зачем своим крылом Во время бурного движения природы Не скрыл от бурь и непогоды, Не отвратил ниспадший с неба гром? . . . . . . . . . . Скончалась ночь. Восток холодным пламем пышет; В безоблачной выси скликаются орлы; Но буря все сильней дыханьем бурным дышит. Огромные валы Стадами тучными на озере пасутся; Под бурей двух стихий могильный холм дрожит; Древа столетние, как гибки лозы, гнутся, И с вихрем по полям зеленый лист летит. Дрожа от холода, с поникшими главами, Три розы милые сплетаются ветвями. Но тщетно все! Час гибели пробил! И ветер яростный тяжелыми крылами Две розы юные безжалостно сломил!.. Исчезло все, что сердце здесь любило, Что путника ласкало жадный взор! И солнце светлое, поднявшись из-за гор, Холодный гроб красавиц осветило! Но волны озера не скрыли их в водах: Шумя прозрачными крылами, Они несли сирот на пенистых хребтах И окропляли их жемчужными слезами. Они плывут!.. Повито трауром, как факел погребальный, Светило дня бросает луч прощальный, Как бы преследуя, в последний их приют. Но силы бури не слабеют: Леса шумят, песок летит, Вран черный жалобно кричит, И волны озера белеют. Они плывут! За валом вал Бежит шумящею грядою И вот, как запад догорал, К пустому острову прибило их волною, И ветер белыми песками закидал!.. О, что с тобой, певец весенних дней? Кому твои серебряные трели? Ты должен поменять волшебный блеск полей На мрачные леса, на гробовые ели. Никем не знаемый, ты станешь изнывать В немой глуши уединенья И в песнях жалобных лесам передавать Твою тоску, твои мученья. Но кто придет послушать песнь твою, Кто затаит в груди пленительные звуки? И голос твой замрет в порывах тяжких муки, И ветер разнесет их бледную струю! Наутро стихну ли порывы грозной бури; Спокойно озеро; не тронется листок; И царь светил восходит на восток, Лия пурпурный блеск и пламень по лазури; Сверкает искрами песок; Горит алмазами кудрявая береза, И темный бор златым осветился венцом. Но на холме береговом Цветет одна сиротка роза! Спасенная под гибельной грозой Крылом хранителя, отныне Она одна своей пленительной красой Манит взор путника, заблудшего в пустыне, И украшает холм родной! вернуться

65

Желание (с. 106). Впервые — Библиотека для чтения, 1835, т. 13 (цензурное разрешение 31 октября 1835).

вернуться

66

Пигарг — вид орла.

вернуться

67

Песня отрока (из либретто оперы «Страшный меч») (с. 108). Впервые — Иллюстрированный вестник, 1876, Ќ 7.

Либретто «большой волшебно-героической оперы в пяти действиях» было написано для друга поэта — композитора И. К. фон Гунке (1801–1883); одобрено цензурой к представлению в июне 1836 года. По неизвестным причинам опера так и не была поставлена.

вернуться

68

Песня старика Луки (Из драматической повести «Фома-кузнец») (с. 109). Впервые — Осенний вечер, изданный В. Лебедевым. Спб., 1835.

Драматическая повесть не окончена. Песня старого кузнеца Луки была положена на музыку А. А. Алябьевым для мужского хора и включена композитором в сборник своих песен. Бытовала как народная, пользовалась популярностью и в советское время.

вернуться

69

«Вступая в свет неблагодарный…» (с. 110). Впервые — Петр Павлович Ершов, автор сказки «Конек-горбунок». Биографические воспоминания университетского товарища его, А. К. Ярославцова. Спб., 1872. Посвящено В.А. Треборну.

Треборн Владимир Александрович — близкий университетский товарищ Ершова, поддерживавший с ним регулярную переписку до конца жизни, занимался литературной деятельностью, писал шуточные стихотворения, переводил с немецкого.

вернуться

70

Семейство роз. Элегия (с. 111). Впервые — Летопись факультетов на 1835 год, изданная в двух книгах А. Галичем и В. Плаксиным, кн. 1. Спб., 1835 (цензурное разрешение — 30 апреля 1835) с сокращениями. Полностью — Библиотека для чтения, 1835, т. 13.

вернуться

71

Борей — по греческой мифологии, холодный северный ветер.

вернуться

72

Перун — здесь: гром.