3. «Казалось, что дорога будет длинной…»

Казалось, что дорога будет длинной, что в жалкой наготе предстанет лес. Но словно чтоб меня утешить, Иней передо мной открыл страну чудес. Зажег седым пожаром ветви кедров, окутал белым дымом стан берез; на провода же нанизал он щедро алмазы собранных морозом слез. Как справедлив он, бородатый Иней! Всех одарил: и рощу, и пустырь, и мудрый дуб, и глупую былинку, и древний бор, и юные кусты. Соткал для всех он праздничный наряд — всех пригласил на зимний маскарад.

«Я не боюсь зимы. Но осень…»

Марии Решке

Я не боюсь зимы. Но осень бронзовокудрую не стану торопить. Цветут еще — пусть зябко — розы, осенней синевы они спешат испить. Я не боюсь. Я жду. Жду встречи за порогом. Благословенье шлю и лету, и весне: всегда колосьев, звезд, цветов и песен много с веселой щедростью они дарили мне.

2. ЭТО БЫЛО?

«Не могла тебе, друг мой, закрыть глаза…»

Ты никогда так долго не молчал… Не могла тебе, друг мой, закрыть глаза, и щекою к щеке прильнуть; волю дать долго скованным в сердце слезам, их излив на затихшую грудь. Не могу теперь больше просить в письме: «Береги себя, дорогой…» В декабре не придет телеграмма мне: «Поздравляю… любящий… твой». Верить? Нет… Но ее письмо слез полно: «Было трудно… Стало трудней…» И теперь только мыслям моим дано над могилой кружить твоей.

«Я в облаках. Я вновь над облаками…»

Моей дочери

Я в облаках. Я вновь над облаками. Рассвет. Там — на востоке — плавят медь. А рядом юность с жадными глазами… Исполнилось горевшее веками желание прапрадедов — взлететь. Прильнули к окнам молодые лица: «There! Look, the sky!» Как взгляды их горят В них радость «открывателей» искрится. А эхо-память (иль мне это снится?..): Смотри, смотри! Десятки лет назад. Студентка я. Завзятая туристка. Несет с Подола вверх меня трамвай… Нева. Исаакий. По ступенькам быстро взбираюсь к небу — вот он, вот мой рай! Москва. Скорей, на Воробьевы горы! Ничто так не влечет, как высота. Потом… Я с передачей в Химках. В горе оделась радость. И саван — красота. Камней и глины груды. Котлованы. Где он? Где этот Гордый Человек, что с песней вышел утром росно-ранним, чтобы сломить привычный ход упрямый Москвы и Волги — древних вольных рек? Но люди — толпы безымянных, серых, не видя неба, роют, вглубь ползут. Где высота? Во всем другая мера: не сокол — номер. Страх в душе — не вера. И голый голод — кость грызущий спрут. «Ты — здесь?!» Все затопила радость встречи сторожевую будку и конвой… Вопросов град, поток бессвязной речи и взгляд мужской, подернутый слезой… Но вдруг: «Проснись! Проснись… Ты плачешь, мама?» Очнулась. «Где?..» «Ламанш пересекли!» Отхлынула волна воспоминаний. Джет разрезает полосу тумана… Нарциссы в парках Лондона цвели.

«С тобой внезапно расцвела весна…»

С тобой внезапно расцвела весна там, где листвою осень пламенела. Где паутину ткала тишина — там жизнь, взмахнув крылами, зашумела. Походкой легкой, словно молодой, как юноша, я шел с тобою рядом; и взор мой излучал огонь такой — что и у встречных загорались взгляды… Я вновь один. Но рока не кляну: пленить не вправе осень солнце мая. Без горечи тебя благословляю за ту неповторимую весну…

«Делили радость мы не долгими часами…»

Делили радость мы не долгими часами: крылатыми мгновеньями она, нам будни осветив, скрывалась за горами и снова прилетала, нас дразня. Последним каждый раз казалось нам свиданье. Печаль за радостью кралась, как тень. Рождалось и росло в сердцах у нас желанье взять радости не миг, а целый день. Увы, мой друг, вдвоем — мы утро не встречали; мечта о том не раз срывалась с уст. Миг встречи пролетал, рассеивались чары… Ждала всегда нас расставанья грусть. Судьба решила: нам с тобой не по дороге. В опасной глубине ль спокойных вод, в стремнинах ли обманчивых порогов — где каждого из нас вновь радость ждет?

Три романса[1]

1. «Зачем мне знать, что был другим ты прежде?..»

Г.И. Г-ой

вернуться

1

Переложил на музыку В. Фомин.