ГЛАВА 3 Страна обширна и сурова… Где шла дивизия Грязнова? Дни битв ушедших далеки. Бинтуя раны на привале, Какие песни запевали Тогда латышские полки? Тысячелетья горы сдвинут, Моря нахлынут и отхлынут, Но сохранят народы их В сердцах, Над всем, что есть на свете, Как знамя над Кремлем и ветер, Как сабли маршалов своих! Местами вид тайги печален — Сожженный, набок лес повален, — Здесь падал некогда снаряд, Средь пней крутых, золотолобых В глухих запрятаны чащобах Следы утихших канонад… Лишь ветер помнит о забытых, Да на костях полков разбитых Огнем пылает псиный цвет, Бушуют травы на могиле… Снега непрочны. Весны смыли Фомы широкий, тяжкий след. Он всё изведал: бренность славы, Ночные обыски, облавы И мнимость нескольких удач… По-бабьи, в плач шрапнель орала, До Грязных Кочек от Урала Бежало войско принца вскачь. Попы спились, поют в печали, Степные кони одичали, Киргизы в степи утекли. И Кочки Грязные — последний Приют — огонь скупой и бледный Туманной цепью жгут вдали. Владеют красные Форштадом… Конь адъютанта пляшет рядом, И потемнелый, хмурый весь, Фома, насупив бровь упрямо, Велит войскам: — Идите прямо, А я здесь на ночь остаюсь, В селенье, по причинам разным. — Он стал спускаться к Кочкам Грязным Витой тропинкой потайной — И на минуту над осокой Возник, сутулый и высокий, Деревню заслонив спиной. Окно и занавес из ситца. Привстав на стремени, стучится Фома: — Алена, отвори! — Фома, сердешный мой, болезный. — Слетает спешно крюк железный, Угрюмо принц стоит в двери, В косматой бурке, на пороге: — Едва ушел. Устал с дороги, Раскрой постель. Согрей мне щей. Подруга глаз с него не сводит. Он, пригибаясь, в избу входит, На зыбку смотрит: — Это чей? — И вплоть до полночи супруги Шумят и судят друг о друге, Решают важные дела, В сердцах молчат и дуют в блюдца. И слышно, как полы трясутся И шпор гудят колокола. Не от штыка и не от сабли Рук тяжких кистени ослабли, Померкла слава в этот раз. Фома разут, раздет, развенчан, — Вот почему лукавых женщин Коварный шепот губит нас. На Грязных Кочках свету мало. Выпь, нос уткнувши, задремала, Рассвет давно настал — всё тьма. Щи салом затянуло, водка Стоит недопитая… …………………………………………….. Вот как Исчез мятежный принц Фома. 1935–1936 Рязань

ХРИСТОЛЮБОВСКИЕ СИТЦЫ. Поэма в трех частях

Часть первая

ГЛАВА 1 Четверорогие, как вымя, Торчком, С глазами кровяными, По-псиному разинув рты, — В горячечном, в горчичном дыме Стояли поздние цветы. И горло глиняное птахи Свистало в тальниковой мгле, И веретёна реп в земле Лежали, позабыв о пряхе — О той красавице рябой, Тяжелогрудой и курносой, В широкой кофте голубой, О Марье той желтоволосой. От свежака пенноголова, Вода шаталась не спеша, Густого цвета золотого, И даже в пригоршне ковша Она еще была медова… Она еще была, как ты, Любимая! Забыто имя — Не оттого ль в горчичном дыме, По-псиному разинув рты, Торчком, С глазами кровяными Восстали поздние цветы! Спят улицы. Трава примята. Не Христолюбова ль Игната Нам нужно вспомнить в этот раз, Как жил он среди нас когда-то И чем отличен был от нас? Тычинский поднимает руку: — Да, вспомнить нам его пора, Он затевал игру-разлуку У позднышевского двора. Рыбак, в рассветную погоду Он вместе с нами в тине вяз, Он с нами лазал в эти годы Зорить чужие огороды — Не отличался он от нас. — И Коробов в ответ: — Он лазал По огородам с нами. Но Известны здесь как богомазы Все Христолюбовы давно. Был дед его кровей суровых, Держал его в руках ежовых И в темной горнице своей Учил писать Золотобровых, Сурмленых божьих матерей. Хоть было мало в этом проку, Но отдышаться дал им нэп, И шли поблажки, И, жестоко Влюблен в Исусов желтооких, Дед всё сильней в упорстве креп. Окреп в своем упорстве яром И малевал святых церквам И обновленческим, И старым, И староверческим скитам. Но слухи шли, что Христолюбов (Хоть и почтенна седина) Охоч до смятых бабьих юбок И до казенного вина. Что коль не ладится работа, То матерится в бога он Так, что сурьма и позолота Хрустят И сыплются с икон. А внук давно привык к скуластым, Угрюмым ликам расписным, Его теперь тянуло к яствам, Лежавшим грудой перед ним: К черемухам, к багровым тучам, К плотам, идущим не спеша, И к щукам, и к язям пахучим, К кистям турецким камыша, К платкам-огневкам, к юбкам драным, К ветрам душистым в зеленях, К золотопятым и румяным Соседкам, пьющим чай в сенях. Сколь ни работал по указке, Сколь дрожь ни чувствовал в руке, Вставали радугою краски На горьком дереве ольхе, Весенним цветом, Цветом пылким… И замечать стал дед — вот-вот По божьим скулам вдруг ухмылка Лучом лукавым проскользнет. В очах апостольских — туманы, И у святых пречистых дев Могучи груди, Ноздри пьяны И даже губы нараспев!