ВОСПОМИНАНИЯ ПУТЕЙЦА

Коршун, коршун — Ржавый самострел, Рыжим снегом падаешь и таешь! Расскажи мне, Что ты подсмотрел На земле, Покудова летел? Где ты падешь, или еще не знаешь? Пыль, как пламя и змея, гремит. Кто, Когда, Какой тяжелой силой Стер печаль с позеленевших плит? Плосколиц И остроскул гранит Над татарской сгорбленной могилой. Здесь осталась мудрая арыбь. Буквы — словно перстни и подковы, Их сожгла кочующая зыбь Глохнущих песков. Но даже выпь Поняла бы надписи с полслова. Не отыщешь влаги — Воздух пей! Сух и желт солончаковый глянец. Здесь, Среди неведомых степей, Идолы — Подобие людей, Потерявших песню и румянец. Вот они на корточках сидят. Синие тарантулы под ними Копят яд И расточают яд, Жаля птиц не целясь, Наугад, Становясь от радости седыми. Седина! Я знаю — ты живешь В каменной могильной колыбели, И твоя испытанная дрожь Пробегает, как по горлу нож, — Даже горы За ночь поседели! Есть такие ночи! Пел огонь. Развалясь на жирном одеяле, Кашевар Протягивал ладонь Над огнем, Смеялся: «Только тронь!» А котлы до пены хохотали. И покамест тананчинский бог Комаров просеивал сквозь сито, Мастера грохочущих дорог Раздробили на степной чертог Самые прекраснейшие плиты… Шибко коршун по ветру плывет, Будто улетает в неизвестность. Рельсы Тронув пальцами, как лед, Говорит начальник: «Наперед Мы, товарищ, знали эту местность. Вся она обведена каймой Соляных озер И гор белками, Шастать невозможно стороной, У дороги будет путь прямой. Мы не коршуны, Чтоб плыть кругами». А в палатках белых до зари На руках веселых поднимали Песню К самым звездам: «На, бери!» Улыбались меж собой: «Кури, кури, За здоровье нашей магистрали!» Мы пришли К невидимой стране Сквозь туннели, По мостам горбатым, При большой, как озеро, луне, В солнце, В буре, В пляшущем огне, Счастье вверив песне и лопатам. И когда, рыча, Рванулся скреп, По виску нацелившись соседу, Рухнул мертвым тот, Но не ослеп, Отразив в глазах своих победу. Смутное, Как омут янтаря, Пело небо над огнем привала. Остывал товарищ, Как заря В сумеречном небе остывала. Коршун, коршун — Ржавый самострел, Рыжим снегом падаешь и таешь. Эту смерть Не ты ли подсмотрел, Ты, который по небу летел? Падай! Падай! Или ты не знаешь? Лжет твоя могильная арыбь, Перстни лгут, и лгут ее подковы. Не страшна Нам медленная зыбь Всех пустынь, Всех снов! И даже выпь, Нос уткнувши, плачет бестолково. Мертвая, А всё ж рука крепка. Смерть его Почетна и легка. Пусть века свернут арыби свиток. Он унес в глазах своих раскрытых Холод рельс, Пески И облака. 1932

«Далеко лебяжий город твой…»

Далеко лебяжий город твой — За поветями и лебедою, Ходит там кругами волчий вой, Месяц плещет черною водою. Далеко лебяжий город твой! Расскажи, какой ты вести ждешь И о чем сегодня загрустила? Сколько весен замужем живешь, Где твой смех и земляная сила? Отчего ты прячешь в шалях дрожь Или о проезжем загрустила? Далеко лебяжий город твой, Далеко на речке быстрой — Лене. Я на печь хочу к себе домой, На печи сидеть, поджав колени. Чтобы пели люди под гармонь, Пели дрожжи в бочках и корытах. Я хочу вернуть себе огонь У кота в глазах полуоткрытых. Я хочу вернуть мою родню, Тараканий гул и веник банный. Я во всем тебя теперь виню, Да ни в чем не покажу желаний. 1932

«Я боюсь, чтобы ты мне чужою не стала…»

Я боюсь, чтобы ты мне чужою не стала, Дай мне руку, а я поцелую ее. Ой, да как бы из рук дорогих не упало Домотканое счастье твое! Я тебя забывал столько раз, дорогая, Забывал на минуту, на лето, на век, — Задыхаясь, ко мне приходила другая, И с волос ее падали гребни и снег. В это время в дому, что соседям на зависть, На лебяжьих, на брачных перинах тепла, Неподвижно в зеленую темень уставясь, Ты, наверно, меня понапрасну ждала. И когда я душил ее руки, как шеи Двух больших лебедей, ты шептала: «А я?» Может быть, потому я и хмурился злее С каждым разом, что слышал, как билась твоя Одинокая кровь под сорочкой нагретой, Как молчала обида в глазах у тебя. Ничего, дорогая! Я баловал с этой, Ни на каплю, нисколько ее не любя! 1932