«Так мы идем с тобой и балагурим…»

Гале Анучиной

Так мы идем с тобой и балагурим. Любимая! Легка твоя рука! С покатых крыш церквей, казарм и тюрем Слетают голуби и облака. Они теперь шумят над каждым домом, И воздух весь черемухой пропах. Вновь старый Омск нам кажется знакомым, Как старый друг, оставленный в степях. Сквозь свет и свежесть улиц этих длинных Былого стертых не ищи следов, — Нас встретит благовестью листьев тополиных Окраинная троица садов. Закат плывет в повечеревших водах, И самой лучшей из моих находок Не ты ль была? Тебя ли я нашел, Как звонкую подкову на дороге, Поруку счастья? Грохотали дроги, Устали звезды говорить о боге, И девушки играли в волейбол. 12 декабря 1930

«В том и заключается мудрость…»

В том и заключается мудрость                                                  мудрейшего  — Не смущаться ничем, Целую зиму спокойно ожидать Наступления лета. 1931

ОБИДА

Я — сначала — к подруге пришел И сказал ей: «Всё хорошо, Я люблю лишь одну тебя, Остальное всё — чепуха». Отвечала подруга: «Нет, Я люблю сразу двух, и трех, И тебя могу полюбить, Если хочешь четвертым быть». Я сказал тогда: «Хорошо, Я прощаю тебе всех трех, И еще пятнадцать прощу, Если первым меня возьмешь». Рассмеялась подруга: «Нет, Слишком жадны твои глаза, Научись сначала, мой друг, По-собачьи за мной ходить». Я ответил ей: «Хорошо, Я согласен собакой быть, Но позволь, подруга, тогда По-собачьи тебя любить». Отвернулась подруга: «Нет, Слишком ты тороплив, мой друг, Ты сначала вой на луну, Чтобы было приятно мне!» — «Привередница, — хорошо!» Я ушел от нее в слезах, И любил Девок двух, и трех, А потом пятнадцать еще. И пришла подруга ко мне, И сказала: «Всё хорошо, Я люблю одного тебя, Остальные же — чепуха…» Грустно сделалось Мне тогда. Нет, подумал я, никогда, — Чтоб могла От обидных слов По-собачьи завыть душа! 1931

ВСАДНИКИ

Белые, рыжие и гнедые Вьюги кружатся по степи, Самые знатные скакуны На сабантуе Грызут удила. Всадники, приготовьтесь! Состязаются Куянды, Павлодар и Каркаралы. У собравшихся На сабантуй Рты разинуты и глаза. Всадники, приготовьтесь! Мы увидим сейчас, Сейчас узнаем мы, Кто останется Победителем. Припасен мешок с серебром. Всадники, приготовьтесь! Вот вы уже начали, Кони, словно нагайки, Вытянулись на бегу. Всадники, побеждайте! 1931

ВАСИЛИЙ ПОЛЮДОВ

Крест поставлен над гробом Марьей Иванной И о плечи засыпан глухим песком. Сам же Васька ходили в одежде драной И крестились всю жизнь одним клинком. Не однажды справлялись его крестины У обстрелянных дочиста переправ, Даже мать и та не узнала сына, Когда он воскреснул, сто раз умирав, И когда под Баяном считали сбитым Пулей, саблей зарубленным, снятым штыком, Он под самой станицей Подстепной грозит им И клыкастое войско ведет косяком. Но на счастье такое возьми понадейся: Пожалеет, полюбит, а до поры Получил свою пулю Василий в сердце Да ворвался все же первым в дворы. И гарцует этаким херувимом, Чистой своей кровью пьяный в дым, А тут его команда с матерным дымом Сабли навыворот и за ним!.. И покуда пробовали разобраться, Кто в чем попало, а кто в чем смог, Один из недогубленных гаркнул: «Братцы, Между прочим Васькинное письмо». Васька ж писал: «Дорогая мамаша, Ты меня должна понимать без слов, Мир кверху тормашками. Жизня ж наша Самое блистательное рукомесло. А моя же песня до краю спета, Потому — атака… Можешь считать, Что письмо написано с того света И в видах имеет не одну мать. Выпалим все дочиста. Будет житься В тысячу прекрасней тою порой, А пока имеешь право гордиться, Что сын твой допахался, как красный герой. Письмо обрубаю. Погода на ночь. Смертельно и без шапки целую, мамусь, Еще низко кланяюсь Петру Степанычу С прочим домочадцем. Затем остаюсь». 1931

ПАВЛОДАР

Сердечный мой, Мне говор твой знаком. Я о тебе припомнил, как о брате, Вспоенный полносочным молоком Твоих коров, мычащих на закате. Я вижу их, — они идут, пыля, Склонив рога, раскачивая вымя. И кланяются низко тополя, Калитки раскрывая перед ними. И улицы! Все в листьях, все в пыли. Прислушайся, припомни — не вчера ли По Троицкой мы с песнями прошли И в прятки на Потанинской играли? Не здесь ли, раздвигая камыши, Почуяв одичавшую свободу, Ныряли, как тяжелые ковши, Рябые утки в утреннюю воду? Так ветреней был облак надо мной, И дни летели, ветреные сами. Играло детство с легкою волной, Вперясь в нее пытливыми глазами. Я вырос парнем с медью в волосах. И вот настало время для элегий: Я уезжал. И прыгали в овсах Костистые и хриплые телеги. Да, мне тогда хотелось сгоряча (Я по-другому жить И думать мог ли?), Чтоб жерди разлетелись, грохоча, Колеса — в кат, и лошади издохли! И вот я вновь Нашел в тебе приют, Мой Павлодар, мой город ястребиный. Зажмурь глаза — по сердцу пробегут Июльский гул и лепет сентябриный. Амбары, палисадник, старый дом В черемухе, Приречных ветров шалость,  — Как ни стараюсь высмотреть — кругом Как будто всё по-прежнему осталось. Цветет герань В расхлопнутом окне, И даль маячит старой колокольней. Но не дает остановиться мне Пшеницын Юрий, мой товарищ школьный, Мы вызубрили дружбу с ним давно, Мы спаяны большим воспоминаньем, Похожим на безумье и вино… Мы думать никогда не перестанем, Что лучшая Давно прошла пора, Когда собаку мы с ним чли за тигра, Ведя вдвоем средь скотного двора Веселые охотницкие игры. Что прошлое! Его уж нет в живых. Мы возмужали, выросли под бурей Гражданских войн. Пусть этот вечер тих, — Строительство окраин городских Мне с важностью Показывает Юрий. Он говорит: «Внимательней взгляни, Иная жизнь грохочет перед нами, Ведь раньше здесь Лишь мельницы одни Махали деревянными руками. Но мельники все прокляли завод, Советское, антихристово чудо. Через неделю первых в этот год Стальных коней Мы выпустим отсюда!» …С лугов приречных Льется ветр звеня, И в сердце вновь Чувств песенная замять… А, это теплой Мордою коня Меня опять В плечо толкает память! Так для нее я приготовил кнут — Хлещи ее по морде домоседской, По отроческой, юношеской, детской! Бей, бей ее, как непокорных бьют! Пусть взорван шорох прежней тишины И далеки приятельские лица, — С промышленными нуждами страны Поэзия должна теперь сдружиться. И я смотрю, Как в пламени зари, Под облачною высотою, Полынные родные пустыри Завод одел железною листвою. 1931