И в-третьих, если я давал кому-то доверенность, значит подписывал ее, а подписанная мною, как руководителем, доверенность уже не может быть фальшивой.

С какой стороны не взгляни, видно, что обвинения высосаны из пальца, или из чего там еще их высасывают. Таким способом можно ведь обвинить любого человека в чем угодно и посадить. Зашел человек, к примеру, в магазин, а вечером магазин этот ограбили. Но ты же там был – заявит следователь, составит постановление на арест, и арестуют. Прокурорам, видимо, безразлично, за что арестовать, лишь бы арестовать. Для расследования. На любой, предписанный следователем срок – сколько то следствие длится будет… А окажешься не виновным, ну что ж, выпустим, подумаешь, проблема. Не впервой.

Следователь быстро передал полагающиеся документы на мой арест дежурному по ИВС и исчез. Как будто никого, никогда рядом со мной и не было.

Тяжелая дверь предварительной камеры захлопнулась…

* * *

В Харьков приехали ранним утром. Перед нами, не видевшими «живой» войны, предстала картина страшная, пугающая.

Вокзал разрушен полностью. Но мусора и грязи нет, везде прибрано, вымыто. Пассажиров много, сидят прямо на чемоданах – скамеек на вокзале нет. Вокруг вокзала сплошные разрушения, на привокзальной площади сохранились воронки от бомб и снарядов. Вид города был ужасным. На стенах разрушенных домов сохранились полустертые, задымленные надписи на немецком языке, эти надписи почему-то пугали больше всего, наводили оцепеняющий страх.

За нами прибыла тяжелая, на резиновом ходу, телега, запряженная в пару лошадей. Мы проехали от вокзала до Главного штаба, это почти через весь город, и не увидели ни одного, хоть сколько-нибудь уцелевшего дома. Сплошные разрушения. Пустой, сожженный город поражал безлюдьем, неестественной для большого города тишиной. Резиновые колеса мягко катили по разбитой мостовой, телега так же бесшумно подпрыгивала на ямах и рытвинах, и эта «вселенская» тишина пугала нас, пацанов, до звона в ушах.

Наконец, доехали до Главного штаба.

Нас разместили в каком-то полуподвальном помещении, отец ушел устраивать дела, а мы, сложив чемоданы и тюки в небольшой полутемной комнатушке, пошли побродить по городу.

С наступлением дня город потихоньку оживал, в ларьках торговали патокой, как в Курганских бочках мороженым. Видно патока в те голодные годы являлась лакомством и скрашивала быт местных пацанов. Патоку покупали. Мы тоже купили попробовать. Тягучая светло-коричневая масса оказалась приторной и не вкусной. Торговали и жмыхом, это отходы переработки подсолнечных семян, твердые, но рыхлые спрессованные круги, от такого круга отламывали небольшие кусочки и сосали во рту, не так вкусно, как сытно.

На улицах появились куда-то спешащие угрюмые люди. Ни на кого не глядя, они быстро проходили или собирались небольшими кучками на трамвайных остановках, молча ожидая нечастых трамваев.

На улицах в полуподвальных или подвальных приспособленных помещениях открывались магазины с полупустыми полками, около них тихо собирались люди, ожидая, видимо, привоза продуктов. А над этими полуподвалами громоздились разрушенные или полуразрушенные стены с пустующими оконными глазницами заселенных когда-то домов.

Мы зашли в середину меж разрушенных стен одного такого дома, как бы во внутрь его. Зрелище было мрачным, провалы дома снизу казались заброшенными катакомбами, кое-где на стенах висели чудом уцелевшие картины, фотографии, а в самом верху, на сохранившемся уступе перекрытия, стояло абсолютно целое, темно-синего цвета пианино, на ветру полоскалась прижатая крышкой этого пианино кружевная салфетка.

От этого уцелевшего пианино, от развевающейся салфетки повеяло «потусторонним» холодом, нам стало по-настоящему страшно, мы быстро ушли и больше в такие дома не заходили.

Шел март 1946 года, война еще крепко сидела в украинских городах и селах, напоминая о себе неубранным мусором развалин и разрушений, грозно нависшими над оживающими улицами пустыми глазницами окон уцелевших стен когда-то живых и шумных домов, высокими печными трубами на пожарищах украинских сел и деревень, во множестве раскинутых среди пустынных, с вырубленными деревьями и садами, а потому далеко просматриваемых, израненных и опаленных плодородных украинских полей. Такие картины мы во множестве наблюдали из окон вагона, проезжая по богатой, но сожженной, разграбленной Украине.

Вернулся отец. Проездные и другие необходимые документы были оформлены и вечером мы отъезжали от остатков Харьковского вокзала, поездом Харьков – Балаклея, к месту службы отца.

24

Я остался один. В пустой небольшой, видимо предварительной или приемной, камере размером полтора на полтора метра, высокая, метров до двух с половиной, без окон, голые стены, сесть некуда, нет ни скамеек, ни лежаков, только стоять и ждать, когда вызовут и уведут в отведенную тебе тюремную камеру.

Дежурным пока некогда – суббота, начальство отдыхает, дежурные уютно сидят за квадратным столом. Жаркая, с шумом и веселым смехом, азартная битва на картах. Не будут же они, право, при такой занятости заниматься одним «арестантом», «вот погоди, к вечеру соберут по городу всех попавших в этот день нарушителей, тогда и займемся всеми, и разместим по первому разряду, места есть, слава богу, здесь не тюрьма, где арестантов по пять-шесть человек на место. У нас «ИВС» – Изолятор временного содержания – отсюда можно еще и выйти, если не через три дня, то через десять, больше десяти здесь, у нас, не держат, а там или домой, если поймут, что не виновен, или в тюрьму, в Следственный изолятор, СИЗО, там можно сидеть долго, не только до конца следствия, но и до суда».

Но суды перегружены, пока дойдет очередь до тебя, могут пройти не месяцы – годы. Правда, если суд признает тебя виновным – годы отсидки в Изоляторе тебе пойдут в зачет, но если тебе дадут меньше, чем уже отсидел, или суд признает и вовсе невиновным, что ж, не повезло, будет впредь пострадавшему уроком – не садись, брат не в свои сани, берегись по жизни, осматривайся, не попадай по-глупому под горячую руку. Или – не под ту руку.

Наконец пришли за мной, провели в комнату досмотра, обыскали, отобрали поясной ремень, шнурки всякие, с обуви и с одежды, приказали раздеться догола, ощупали и осмотрели все, заглянули во все отверстия, включая заднее, тщательно прощупали одежду, содержимое карманов сгребли в один пакет, на деньги и часы составили опись, дали подписать – «одеваться и за мной».

Первое ощущение в камере – это никаких ощущений. Общая предварительная камера. Довольно большая комната, примерно четыре на четыре метра, окон нет, только вверху небольшая отдушина, закрытая снаружи металлическим листом. Большую часть площади занимают сплошные деревянные нары, как полати в деревенской избе, только на уровне пола, ну, может, чуть выше, на полметра. На этих нарах-полатях и сидят, и едят и спят вповалку, не раздеваясь, все вместе, рядком. Бывает и в два ряда, если насобирают много людей. Но день на день не приходится, в субботу и воскресение, в мой день рождения, задержанных было немного, все уместились в один ряд.

В углу напротив нар – «параша» и умывальник. Небольшое свободное пространство вдоль нар, около полутора метров шириной. По этой дорожке я и вышагивал всю первую ночь, ошеломленный происшедшим.

В голове шумело, спутанные мысли лезли в голову и били по мозгам, словно молот по наковальне. По ушам чувствую, что поднялось давление, начинают мелко дрожать мышцы левого предплечья, губы задеревенели, стали словно чужими. Такое бывает, когда очень замерзнешь, или когда чем-то обижен. Или перед сердечным приступом. Да, давление запредельное. Надо бы вызвать врача, но кто скажет, какое сейчас время? День, ночь, вечер? Попал я в камеру около семнадцати, сколько же здесь нахожусь? Ужин подавали около шести, я не брал, не до еды, чашки забрали через полчаса, час-два проговорили, знакомившись, что делать, жив не жив, а общаться надо, потом приводили новых людей и тоже – знакомства, разговоры – это, возможно, еще два-три часа, хожу я со своими бессвязными мыслями – ну пусть два часа, сколько же получается – нет, это абсурд, так время не высчитаешь, может, спросить в окно? Что в двери, с круглым, аккуратным таким «глазком», как же оно, окно-то, называется, да, может, постучать в «кормушку»? Черт его знает, можно ли – изучи сперва порядки и законы тюремные, как бы не попасть впросак, слышал раньше, или читал где-то, что за нарушение одного страдает вся камера, еще виноватым окажешься, ладно, доживем до утра, если легче не станет, спрошу у сидящего здесь ветерана, он здесь по его же словам, давно уже постоянный клиент, все знает, спрошу – как здесь вызывают врачей.