Но вот возвращается из далекого и даже практически мифического вагона-ресторана повеселевший Костя, несет, зажав горлышки между костлявыми пальцами, восемь бутылок со звучным и приятным для любого скандинава названием «Балтика» и почти силой заставляет выпить пузырящейся жидкости…

И всё! То ли наш экспресс проскочил околоадские области и вырвался на просторы матушки-России, то ли солнышко выглянуло, то ли улеглась где-то за пределами земной атмосферы магнитная буря, а может быть, на меня подействовала укупоренная в бутылки с невзрачными этикетками особая похмельная магия — пиво было слабым и оказать терапевтического эффекта не могло в принципе, — но настроение мое стремительно улучшилось. По заскорузлым и унылым воспоминаниям о вчерашнем вечере словно бы прошлись влажной тряпочкой, стерев пыль и паутину, и они засверкали под солнцем нового дня, как драгоценные кристаллы, подлинное украшение настоящего праздника.

Новый год! Праздник! Баня… нет, сауна, а в баню мы едем сейчас — ура!

— Ура!! С Новым годом, блин! — кричит Костя, размахивая руками. — Баба Надя, за тебя!

Мы чокаемся бутылками с ним и Олегом, лицо которого после выпитого пива поменяло цвет с серого на багровый, пьем прямо из горлышек и хохочем. Даже Арита улыбается, особенно после того, как я подмигиваю ей, давая понять, что отношения с ее родственниками сложились как нельзя лучше. Жизнь, как говорит Костя, «снова сделалась прекрасной и удивительной», впереди — новогодние каникулы длиной в десять дней, впереди — загадочный Новосибирск, веселье и настоящая русская баня, ставшая главной причиной, побудившей нас отправиться в этот вояж.

Я, правда, совершенно не помню, как мы покинули сауну, в которой отмечали Новый год, как покупали билеты и садились в поезд — на самолет в новогоднюю ночь мест не было, а вот на поезд оказались в наличии, но Костя рассказал об этом так смешно, что я, узнавая себя пьяного, даже пару раз засмущался, особенно после того, как вклинившийся в разговор Олег проворчал:

— Ты, Колян, когда посередь Казанского вокзала начал по-своему песню орать, все менты сбежались. Еле мы тебя выкупили.

Старуха тут же подтверждает:

— Тебе, соколик, блюсти себя надо. Выпил — с кем не бывает? — держись в рамках. А то повяжут вот так и все: был Коля — и нету Коли.

Коля, Колян — это отныне мое русское имя. Так Костя сказал. Он классный парень, душа компании и очень мне нравится. Вообще все они мне нравятся, и я очень рад, что вместе с любимой женщиной приобрел и такую дружную, веселую семью. Только Арита, хотя и улыбнулась пару раз, выглядит грустной и сосредоточенной. Я, улучив момент, нагибаюсь к ней и шепчу:

— Ты почему такая?

Она молчит. С близкого расстояния я вижу ее глаза, глядящие в сторону, на пролетающие за окном деревья, поля, какие-то домики. Поезд бьется на стыках рельс, и Аритины губы чуть заметно подрагивают в такт этому пульсу бесконечного движения.

Я повторяю вопрос. Она медленно переводит взгляд на меня — зрачки расширяются — и тихо произносит:

— Зачем ты так напился вчера?

Костя в это время рассказывает какой-то анекдот, Олег повизгивает от смеха, старуха рассыпает по купе дробь костлявых старческих смешков. Они не слышат меня, и я отвечаю честно:

— Чтобы понравиться твоим родственникам.

Арита смотрит мне в глаза — зрачки как две пропасти — и так же тихо говорит:

— Всё, понравился. Больше не пей. Ладно?

Я, несмотря на пивную терапию, вздрагиваю, словно к спине приложили кусок льда. Беру Аритины руки, сжимаю в своих. Слова даются с трудом, не потому, что язык заплетается, а потому, что мне трудно подобрать нужные — слишком много чувств и эмоций вдруг обрушиваются на мою бедную датскую голову.

— Арита, понимаешь, больше всего я хочу понравиться тебе, а поскольку это твои родные люди, я стараюсь быть для них как будто русским…

— Не надо стараться, — перебивает меня Арита. — Будь собой, Ни. И не пей, очень прошу…

— Всё! — я чиркаю большим пальцем по губам. — Сегодня только немножечко пива, а завтра — ни капли.

— И в бане? — с надеждой спрашивает она.

— В бане — особенно.

— А потом мы вернемся в Москву?

— Конечно.

— И будем вместе?

— Да…

Я наклоняюсь и целую Ариту в теплые, мягкие губы. Она отвечает на поцелуй, но тут, перекрывая грохот колес и голоса Кости и Олега, прорезается скрипучий дискант старухи:

— О, гляньте-ка, молодые-то наши опять слиплись…

Арита отталкивает меня, опускает глаза и бормочет:

— От тебя перегаром пахнет.

Я решительно встаю, откатываю дверь купе, спрашиваю у вопросительно глядящих на меня Кости и Олега:

— А где тут можно купить зубную щетку и пасту?

Они несколько секунд непонимающе переглядываются, а потом вдруг, словно по команде, пунцовеют и начинают хохотать так, словно выкурили кальян с каннабисом…

Я давно хотел попутешествовать по России. Все же Москва, огромный мегаполис, шумный, суетливый, яркий или, скорее, пестрый, — это не совсем Россия, а может быть, и совсем не Россия. Те туристические места, в которых я бывал, — Суздаль, Переславль-Залесский, Ростов Великий, городок Мышкин, остров Кижи — тоже показались мне немножко выставочными, искусственными, как театральные декорации, построенные вокруг настоящих, реальных древних церквей.

Иду по качающемуся коридору вагона к туалету — выпитое пиво побуждает меня совершить этот поход, несмотря на ожидаемый кошмар — увы, я практически не встречал здесь чистых общественных туалетов. За окном рассвело, я вижу лес, серый и угрюмый в своей зимней обнаженности, а за лесом — бело-красную вышку сотовой связи и неожиданно яркий купол дальней церкви.

Вообще это поразительно, как мало сохранилось в России старинных, средневековых памятников! У страны с такой богатой историей нет почти ничего — только леса, поля, реки. Моя маленькая Дания вся утыкана замками, они там, словно грибы после дождя, высятся повсюду, а тут только в некоторых городах есть несколько крепостей с церквями внутри, или, как говорят русские, кремлей, — и все!

Дмитрий объяснял мне, что российская история была чересчур бурной, и очень многое разрушилось и погибло во время войн, а главное — большую часть древних крепостей, дворцов и храмов строили из дерева, благо его тут буквально неисчерпаемые запасы. Наверное, он прав, но мне кажется, что дело в другом: русские не любят жить вчерашним днем, они устремлены в будущее. Их стихия — не беречь древние камни, а постоянно создавать что-то очень масштабное, великое и небывалое. Сначала это была империя, самая большая в мире, потом коммунизм, со своими каналами, мостами, плотинами, заводами, ракетами и ледоколами, а сейчас…

Когда возможностей для созидания нет, в России начинается упадок и деградация. Мне, как иностранцу, со стороны это очень хорошо заметно. Русские не умеют торговать и существовать за счет товарооборота, это не их стезя. Но, похоже, мы все живем именно в такую эпоху, в эру «абсолютной перепродажи», как говорит Дмитрий.

Для того чтобы убедиться в этом и еще для того чтобы найти признаки какого-то движения вперед, возрождения страны, я хочу посмотреть на Россию изнутри. Работа и разные проблемы никак не давали мне сделать это раньше, а вот теперь появился хороший и, как пишут в новостях, легитимный шанс.

Наш поезд все дальше и дальше уходит от Москвы. Я пытаюсь мысленно представить себе карту и железную дорогу, по которой движется состав, и буквально задыхаюсь от вдруг открывшегося внутреннему взору пространства. Огромная территория, покрытая деревьями, изрезанная реками, расчерченная редкими полосами дорог, покрытая снегом, предстает предо мной во всем своем пугающем величии.

На первый взгляд это дикий, совершенно пустой и лишенный признаков цивилизации край, но, если присмотреться, можно увидеть возвышающиеся над лесами и берегами рек конструкции опор линий электропередач, похожие на стальных великанов, шагающих на растопыренных ногах.