Горками, овражками,     Всех лишая сна,     Подходила пражская,     Победная весна.     Почки набухали,     Как коготки, остры,     Флаги полыхали     От Праги до Москвы.     И на Зла́той улочке     С каждым днем сильней     Волновала юношей     Девушка-сирень!     Вальс весенний, русый     На площади звучал.     Чех студентке русской     Встречу назначал.     Около Вацлава     «Люблю!» — он ей шепнул.     Поверила на слово,     Чех не обманул.     Они теперь единые,     Дочь Зденкой нарекли,     Крылья лебединые     Летят в рассвет любви.     Помнят оба вместе     То время, ту весну,     Когда пришла Победа,     Озарив страну.     Нежно скрипки пели     В зелени аллей.     На виолончели     Гудело сто шмелей.     Подпевал Чайковский,     Нежно вторил Дворжак,     Шла музыка московская     Под ручку с чешской гордо.     Злата Прага,     Прага Злата,     Мало ли на свете зла-то!     Главное из них —             война!     Остановлена она.     Пани Злата,     Пани Прага,     Пани Смелость и Отвага,     Ты с фашистами сражалась,     Не пошла ты к ним внаем.     До восстанья додержалась,     Мы с тобой теперь вдвоем.     Дай мне руку, пани Прага,     Разреши тебя обнять     И под красный трепет флага.     Как любимую, поднять.     Злата Прага,     Карлов мост.     Высоко сиянье звезд.     Небо как глубокий чан,     Гордо плещет флаг Градчан,     Ты бессмертно,             Красное знамя,     У тебя исторический стаж.     Прага — с нами,     Революция — с нами,     Завтрашний день —              наш! 1977

НАД РЕКОЙ ИСТЕРМОЙ

Записки поэта

Речка у нас родниковая, разговористая. Ни один мороз ее не приберет к рукам, ни одно время года не убавит красы — зимой в белых сугробах, весной в белых черемухах, осенью в золотых шишках хмеля.

Дивья́!

Где поет по-соловьиному, где, как выпь, дует в дудку. Прислушаешься к ее московскому говору — речь чистая, не картавит, не косноязычит; не любит она задумываться и медлить, а если где и выбьет омуток или затишь, в каждом из них себе кружевных воротничков навяжет, и, сколько бы вы ни стирали белье, не быть ему белей речной пены.

Сколько раз за день по имени назовут: Истерма да Истерма, а что это за Истерма, один бобыль Порхов знает, ему все известно, потому как сторожем работает и ночами обдумывает, почему и как.

Он-то, как говорят наши колхозники, и домакушился, что Истерма потому так зовется, что течет из терема, который стоял когда-то в глубоком лесу.

Зайдите сюда лунной майской ночью, когда так снежно от черемух, когда так дурманяще пахнут они, не оторветесь, поплывете по белому царству цветов вместе с месяцем, подщелкнете соловью, а когда месяц оторвется от сказочно белых вершин, вам покажется, что приняли вы новорожденного и умыли его черемуховым мылом.

Но не очень-то заглядывайтесь, не очень-то стойте на месте, рядом молодой хмель уже склоняет к вам свою голову, завьется и не пустит!

Люблю я лесную овражную Истерму!

Сколько мостов образовано здесь самой природой! Береговые ивы ложатся над водой с берега на берег, иди куда хочешь!

Уж несколько лет я постоянно бываю на Истерме, в ее деревушках, и веду там свои бесхитростные записки поэта.

Это не роман, не повесть, не рассказ — это сердечные отклики на увиденное. Я даже имен не придумывал людям и все, что написал здесь о них, могу читать им, да и читал не раз, и их добрые улыбки говорили мне: пиши дальше.

Когда случалось прочитать какой-либо маленький отрывочек, сельских людей не задачило, какой перед ними жанр литературы, они обычно заключали:

— Это правда.

Если вдохновение сильно вмешивалось в увиденное, они говорили, не осуждая:

— Прикрашено!

Все интересовало меня над рекой Истермой — природа, звери, рыба, птицы, язык, которым здесь говорят.

Я писал эти записки там, где настигало меня мое слово, мой восторг. Писал на коне, писал на копнителе комбайна, санях-розвальнях, в кругу веселящихся девчат, на рыбалке.

Жаворонки

Смешные рыжие придорожные жаворонки! Один из них доверчиво летает над солдатами, строящими дорогу. Кто-то пытается поймать его пилоткой. Жаворонок вовремя увертывается и опять дразнит. И опять взлетает пилотка за осмелевшей птицей.

Тщетно!

Если чем и можно накрыть жаворонка, то только небом!

Всходы

Дружные, густые всходы яровых. Каждое зеленое перышко венчает круглая прозрачная капля росы.

Всходы светятся!

Тому, кто пойдет мимо них не в пять часов утра, как я, а в одиннадцать, невдомек будет подумать, что растения умылись раньше нас, а дремали стоя.

В кабине трактора

Подковой охватила молодая березовая рощица поле. Легкое зеленое платьице просвечивает, и столько белых ножек видно, что не сочтешь.

Я стою около и жду трактор.

Кто пашет?

Узнаю Ивана Грекова — тракториста-гармониста.

Он поравнялся со мной, остановил трактор:

— Ты что?

— Хочу к тебе.

Я стою уже ногами на гусенице, а Иван снял с себя плащ и заботливо расстилает его на сиденье, чтоб я не запачкался.

Поехали.

Треск и рокот мотора не дает говорить, плохо слышно. Теперь я понял, почему Иван с глухотой — это из-за многих лет работы на тракторе.

Мы ехали от леса на деревню.

«Что он скажет?» — подумал я.