Во что он верил, пугаясь во взглядах? Скорей всего — в назначенный порядок. Где ясно всё, где мир жесток и розов, Где никогда не задают вопросов… Или короче — в твёрдые начала, В то, что его над жизнью возвышало, Что вдруг пред ним открыло путь и дали, Чему основы знал не он, а Сталин. …И в этом состоянье очумелом Мы жили все. И шли к чужим пределам, И, падая в бесславье с гребня славы, Смотрели тупо, как горит Варшава, Как Сталин ждёт, что Гитлер уничтожит Тех, с кем и он потом не ладить может… А позже с тем же, в танках, в ночь без света, Спешили в Прагу, чтоб закрыть газеты. Так МЫ живём… Летим, как в клубах пыли. Топча весь мир… За что? Зачем?.. — Забыли! Но НАС — несёт… И всё НАМ мало!.. Мало!.. И гибнет всё, на чём бы жизнь стояла, И гибнем МЫ, зверея, как стихия. И лжём! — чтоб думал мир, что МЫ другие. И спятил мир, обманут НАШЕЙ ложью, И, доверяясь НАМ, звереет тоже. И кажется, что чёрт завёл машину Внутри Земли… И бросил ключ в пучину. И крутит НАС. Мелькают, вместе слиты, И Пешт, и Прага, и пустые плиты, И я, и Член Военного Совета, Хоть он следит, чтоб не открылось это. А что — не знает… Ложь неся как знамя, Он сам обманут… Может быть, и НАМИ. Кем были МЫ?.. Не всё ль равно, кем были? Мы все черты давно переступили, И — нет конца… Всё лжём, зовём куда-то. И с каждым днём всё дальше час расплаты, Но всё страшней… И возвращенья нету. И верят НАМ… И хуже топи это. И вырваться нельзя своею силой… Спаси, Господь!.. Прости нас                 и помилуй!.. Август — сентябрь 1972

Московская поэма

I «Воронок» развернулся. Приказали сойти. Переулок уткнулся В запасные пути. Выступают из мрака Рельсы… Скоро гуртом Мы по ним к вагонзаку, Спотыкаясь, пройдём. С сундучками, мешками — Всем своим, что с собой. Будет часто пинками Подбодрять нас конвой. Будет бег — не как в детстве: С грузом тяжко бежать. И всё время хотеться Будет — руки разжать. Тяжесть выпустив, бросить, Кончить споры с судьбой. Ни к чему нам тут вовсе Всё своё, что с собой. Пьём до капли из чаши! Сбиты все колеи. Что тут может быть «наше», Раз и мы — не свои? II Но толпою хрипящей («Мы» пока ещё — мы) Всё ж мы вещи дотащим До вагона-тюрьмы. Взгромоздимся и стихнем, Словно найден покой, Словно цели достигнув После гонки такой. И как впрямь отдыхая Без надежд и без слёз От надрывного лая И внезапных угроз. Словно все мы не смяты, Не на крайней черте, — Просто едем куда-то В тесноте, в духоте. Словно будет там лучше И просторней, чем тут. Да и нас не чтоб мучить — Для другого везут. III Для другого? — Едва ли! Впрочем — это потом. А сейчас мы в начале — В переулке пустом, Где сдаёт поимённо Нас по спискам зэка Вертухаю с вагона Вертухай с «воронка». Ждём спокойно сигнала, Обживаем режим И покуда не знаем, Что сейчас — побежим. Он нам кажется ширью, Даже волей самой, — Этот пункт меж Сибирью И Лубянской тюрьмой. Эта с городом встреча, Хоть вокруг ни души. Хоть вокруг только вечер В привокзальной глуши. И простая работа Двух конвойных бригад. Передача по счёту Нас — как бочек на склад. IV …Но пока — в предвкушенье Новой, страшной главы — Я стою в окруженье Предосенней Москвы. И души в ней не чая — Сразу зренье и слух, — Всю её ощущаю Вёрст на десять вокруг. Всё, что грезилось, было, Что дала, чем взяла — Вдохновила, влюбила, Подняла, предала.