V Они — в истоке всех несчастий Своих и наших… Грех не мал. Но — не сужу…        Я сам причастен. Я это тоже одобрял. Всё одобрял: крутые меры, Любовь к борьбе и строгий дух. — За дружбы свет,         за пламя Веры, Которой не было вокруг. Прости меня, прости, Отчизна, Что я не там тебя искал. Когда их выперло из жизни, Я только думать привыкал. Немного было мне известно, Но всё ж казалось — я постиг. Их выпирали так нечестно, Что было ясно — честность в них. За ними виделись мне грозы, Любовь… И где тут видеть мне За их бедой — другие слёзы, Те, что отлились всей стране. Пред их судьбой я невиновен. Я ею жил, о ней кричал. А вот об этой — главной — крови Всегда молчал. Её — прощал. За тех юнцов я всей душою Болел… В их шкуру телом влез. А эта кровь была чужою, И мне дороже был прогресс. Гнев на себя — он не напрасен. Я шёл на ложные огни. А впрочем, что ж тут? Выбор ясен. Хотя б взглянуть на наши дни: У тех трагедии, удары, Судьба… Мужик не так богат: Причин — не ищет. Мемуаров — Не пишет… Выжил — ну и рад. Грех — кровь пролить из веры в чудо. А кровь чужую — грех вдвойне. А я молчал…       Но впредь — не буду: Пока молчу — та кровь на мне. 1963

Поэма существования

Бабий Яр.      Это было…            Я помню…                 Сентябрь…                      Сорок первый. Я там был и остался.           Я только забыл про это. То есть что-то мне помнилось,                но я думал: подводят нервы. А теперь оказалось: всё правда.                 Я сжит со света. Вдруг я стал задыхаться            и вспомнил внезапно с дрожью: Тяжесть тел…         Я в крови…             Я лежу…                  И мне встать едва ли… Это частная тема.         Но общего много в ней тоже, — Что касается всех,          хоть не всех в этот день убивали. Всё касается всех!           Ведь душа не живёт раздельно С этим вздыбленным миром,              где люди — в раздоре с Богом. Да, я жил среди вас.            Вам об этом забыть — смертельно. Как и я не имею права            забыть о многом. Да, о многом, что было и жгло:                  о слепящей цели, О забвении горя людского,               причин и следствий… Только что с меня взять? —               мне пятнадцать,                     и я расстрелян. Здесь —      ещё и не зная           названия этого места. Пусть тут город, где жил я,               где верил, как в Бога, в разум, Знать хотел всё, что было,              угадывал всё, что будет, — Я на этой окраине не был.             Совсем.                  Ни разу. И не ведал о том,         как тут в домиках жили люди. Я сегодня узнал это,           я их в толпе увидел, В их глазах безучастье молчало,                как смерть, пугая… Где мне знать, что когда-то                здесь кто-то их так же обидел — Примирил их с неправдой             и с мыслью, что жизнь — такая, Я шепчу: «Обыватели!» —             с ненавистью                   и с болью. Все мы часто так делаем,               гордо и беззаботно. Ах, я умер намного раньше,                чем стал собою, Чем я что-то увидел,            чем понял я в жизни что-то. Мне пятнадцать всего,            у меня ещё мысли чужие. Всё, чем стану богат, ещё скрыто,                 а я — у края. Светом жизни моей,           смыслом жизни ты стала,                      Россия. Но пока я и слово «Россия»               нетвёрдо знаю. Я таким и погибну.           Намного беднее и меньше, Чем я стану потом…           Стыдно помнятся мысли эти… Здесь впервые я видел             беспомощность взрослых женщин, Понял, как беззащитны на свете                  они и дети. …До сих пор лишь дорогой я жил, —                    верил только в сроки. Что обычные чувства? —             Дорога — моя стихия. А теперь я прошёл до конца              по другой дороге. По недальней другой —            той, что выбрали мне другие. Я в газетах читал о них раньше,                 как все читали. Верил:    в рабстве живут они.               Мучась, не видя света. Я мечтал им помочь,            и они обо мне мечтали, — Что когда-нибудь так я пройду               по дороге этой. Я сегодня их видел.          Смотрели светло и честно. Видно, верой была им            мечта, что я скоро сгину. И я шёл через город,           где только что кончилось детство, Он глаза отводил.         Притворялся, что он — чужбина. Шёл я в сборной толпе.            В ней различные люди были. Я не всех тут любил,            хоть одно составлял со всеми. Я не мог бы так жить.            И я рад, что меня убили. Что ушёл я в себя:           непосильно мне это бремя. Нет, не гибель страшна!             Все мы знали, что можем погибнуть, — В наступающих битвах,             которых предвиделось много. Но не так,      а со смыслом,              с друзьями и даже с гимном!.. Нет, не гибель страшна,            а такая страшна дорога. Нет, не гибель страшна,            а дорога сквозь эти взгляды, Сквозь припрятанный страх, любопытство                     или злорадство. — Так и надо вам, сволочи!               Так вам, собаки, и надо!.. — Злобно баба кричала в толпе,                не могла накричаться. Изнывала она от тоски,             заходясь гнусаво. Словно тысячу лет           эта боль разрывала душу, Всё таилась в душе…           А теперь получила право На своё торжество,          на свободу, — рвалась наружу. Торопилась излиться.           На всех.                На меня хотя бы. Чтоб воспрянуть,          взлететь,             чтоб за всё получить с кого-то… И она ликовала,         она наслаждалась, баба, — И несчастной была,          и противной была —                    до рвоты. Сто веков темноты,            ощетинясь, за ней стояли. И к тому же — обман и безжалостность                    этого века — Что мне крылья давал,            что давал мне провидеть дали, Что давал мне возможность              считать себя человеком. Может, это за счёт её счастья?                Что ж, я в ответе. Впрочем, так я не думаю,              мал ещё думать это. Да и здесь неуместно…            Ну я,               а при чём тут — эти? Да и что я про бабу?           В ней правды сермяжной нету. Ведь не все, кто страдал,              так тут жаждут сегодня крови. И не все, кто страдал,           потеряли лицо и меру. И с кого получать?           Здесь, в толпе,                  только я виновен. Я один.    Я парил над страданьем               на крыльях веры. И был счастлив один.           Остальные ж — причастны мало. Просто жили и жили,            как все, —                 средь нужды и бедствий. Только баба не счёты сводила,                а так орала. Не от правды — от зла,            оттого что пропало сердце. Было мало его —         вот и город с ним сладил скоро. Ничего не оставил.          Лишь зависть,                 лишь взор нечистый. Да. Но кто её вытащил             голодом                в этот город, Оторвал от земли,          от себя,               от понятных истин? Чужд мне этот вопрос…             Я его лишь предчувствую слабо. Отходя, вижу бабу опять             сквозь туман событий. И вдруг сызнова это —            стоит и глядит на бабу Тонколицый эсэсовец —             «воин-освободитель». Он теперь победитель.            Вся жизнь за его плечами. В страшной вере его            меч судьбы для толпы обречённой. Он тут всё подготовил,             а нынче страну изучает С высоты своей расы…            В нём жив интерес учёный. Я уж видел таких —          вдохновеньем глаза блистали. Претенденты не только на власть —                   на величье духа, «Господами вселенной вы были,                а вшами стали», — Мне такой вот сказал,           когда дворник избил старуху. О каком он господстве?             Неважно.                  Всё тонет в гуде. А эсэсовец смотрит в пенсне               на толпу,                   на хаос. Вдруг столкнулся глазами со мной,                 только скрипнул:                         «Jude!» …Я теряюсь, когда ненавидят меня,                   теряюсь. Я тогда и взаправду          внезапно вину ощущаю, Словно знал, да скрывал от себя                в гуще дел и быта, Что гармонии мира          всей сутью один мешаю, Сам не ведая как:         а теперь это всё — открыто. Впрочем, все мы мешаем.             Естественней так, признаться, Виноватить сначала себя,              хоть и мало толку. Просто я не испорчен пока —                мне ж всего пятнадцать! Может, впрямь я господствовал,                да не заметил только. Может, вправду всё правильно?                 Может, мы впрямь —                           все иные? Все, кто в этой толпе,           всей толпой:                 слесаря,                     студенты… Счетоводы…       завмаги…             раввины…                 врачи…                    портные… Талмудисты…        партийцы…              российские интеллигенты… Может, вправду?          Неправда!              Мы розны — мечтами и болью. Впрочем, что возражать?              Люди в каждой толпе — похожи. Здесь не видно меня —            я еврейской накрыт судьбою. …Хоть об этой судьбе стал я думать                  намного позже.