Запах тленья там гуще… Но в годы Вплетены на последней черте Несвобода и жажда свободы, Тяга к правде, порыв к чистоте. Но не встал я за истину грудью. Представлял, как, смущаясь слегка, Мне в ответ прокуроры и судьи Станут дружно валять дурака. И добьют меня (всё понимая): «Что ж, хотел не как мы, так смотри…» Здесь — не то. Но острей донимают Тот же запах и краски зари. Запах тленья — чуть слышный, нежуткий. Он ласкает — амбре, а не прах. Он во всём: в посягательствах, в шутках, В увлеченьях, в успехах, в стихах. Всё — как жизнь, всё — кружится, всё чудо. Всё — летит, создаёт кутерьму. Лишь одно — никуда ниоткуда. И ещё — ни с чего ни к чему. …Мчится поезд… Слезать мне — не скоро. Любопытствую — лучше б уснул. Вновь чужой, неопознанный город Весь в огнях за окном промелькнул. Вновь чужое, холодное пламя. Снова мысль, что уже навсегда За штыками, лесами, полями Все остались мои города. Всё равно я тянусь туда глухо. Здесь живу, не о здешнем моля. Очень жаль, но не будет мне пухом Эта добрая, в общем, земля. Очень жаль… Хоть и глупо всё это — Словно барская блажь или грусть. Потому что побег — не победа, И назад я уже не вернусь. Всё равно и в своём отдаленье Я — отринув недальнюю тьму — Краски вечера, запахи тленья За рассвет и расцвет не приму. До конца!.. Пусть всё видится остро, И теней не смущает игра, Чтоб потом не стыдиться притворства, Если выйдет дожить до утра. 3. Прощание с Яддо[5] Я назад не хочу. Ни туда, где я нынче живу, Ни в Париж, ни в Милан, ни в Женеву,                    ни даже в Москву. Хоть и хватит блуждать, хоть пора —                  не о том ли и речь? — Вновь друзей повидать             и в суглинке навеки залечь. Чтоб, горька, незабвенна,             в любом состоянье жива, Надо мной постепенно            в себя приходила Москва. То спокойно, то круто,            то ложью восстав против лжи, И чтоб все эти смуты,           как струпья, спадали с души. И чтоб в лике усталом            и пристальной ясности глаз То ясней проступало, за что мне мила и сейчас. Тут не светлая вера, а знанье жестокое тут — Ощущенье барьеров из лет, расстояний и смут. То, что в двери стучится,             настойчиво лезет в окно. То, что может случиться и, может,                   случиться должно. Правда века есть бездна —              недаром всё тонет во мгле. И не будет мне места до смерти на этой земле. Там как здесь — сон ли, явь ли —                  одни пустословье и спесь. Суеты и тщеславья, и мести гремучая смесь. Что мне весь этот рынок и споры,                  что рынку под стать? Выбираю суглинок — постель,               чтоб свой век переспать. Выбираю охотно — мне этот возврат по плечу. А другой — значит, Потьма!.. А я и туда не хочу. Ни за стены-запоры —            пусть дружба за ними сильна. Ни в научные споры, чьей нации больше вина. Не сужу, не кричу. Знаю: святы такие места. Лишь назад не хочу: ни в Париж, ни в Милан, ни туда. Не порыв, а надрыв —            память сердца про боль бытия. Я пока ещё жив, но эпоха уже — не моя. Все упёрлось в «сегодня»,              а даль — беспощадно пуста И почти безысходна простая моя правота. Впрочем, всё ни к чему:             век уходит под нож к палачу. Я и гибель приму… Лишь назад никуда не хочу. Нет, не тянет в столицы чужие, не манит в моря. Лишь московский мне снится суглинок.                    И, может быть, зря. 1978

* * *

На жизнь гневись не очень — Обступит болью враз. Всё высказать захочешь, А выйдет — пересказ. И будешь рваться с боем Назад — сквозь тьму и плоть, — От жизни этой болью Отрезанный ломоть. Начнёшь себе же сниться От мыслей непростых. И в жажде объясниться Тонуть в словах пустых. Как будто видя что-то В себе — издалека… Расплывчатое фото, Неточная строка. То ль свет застрял слепящий В глазах — как зов мечты, То ль жизни отходящей Стираются черты. 1981

* * *

Давно б я убрался с земли. Да Бога боюсь и петли. вернуться

5

Колония (Дом творчества) писателей, композиторов, художников и скульпторов в Саратога-Спрингс, штат Нью Йорк.