Последний язычник

Письмо из VI века в XX

Гордость,      мысль,         красота —               все об этом давно отгрустили. Все креститься привыкли,             всем истина стала ясна… Я последний язычник           среди христиан Византии. Я один не привык…          Свою чашу я выпью до дна. Я для вас ретроград —            то ль душитель рабов и народа, То ли в шкуры одетый            дикарь с придунайских равнин… Чушь!     Рабов не душил я —              от них защищал я свободу. И не с ними —        со мной           гордость Рима и мудрость Афин. Но подчищены книги…             И вряд ли уже вам удастся Уяснить, как мы гибли,             притворства и лжи не терпя, Чем гордились отцы,           как стыдились, что есть ещё рабство. Как мой прадед сенатор            скрывал христиан у себя… А они пожалеют меня?            Подтолкнут ещё малость: Что жалеть,       если смерть —             не конец, а начало судьбы. Власть всеобщей любви            напрочь вывела всякую жалость, А рабы нынче — все.           Только власти достигли рабы. В рабстве — равенство их:             все — рабы, и никто не в обиде. Всем    подчищенных истин             доступна равно                    простота Миром правит Любовь, —             и живут для Любви —                       ненавидя. Коль Христос есть Любовь,               каждый час распиная                         Христа. Нет, отнюдь не из тех я,            кто гнал их к арене и плахе, Кто ревел на трибунах,             у низменной страсти в плену. Все такие давно         поступили в попы и монахи. И меня же с амвонов            поносят за эту вину. Но в ответ я молчу.          Всё равно мы над бездной повисли. Всё равно мне конец,           всё равно я пощады не жду. Хоть, последний язычник,             смущаюсь я гордою мыслью, Что я ближе монахов           к их вечной любви и Христу. Только я — не они, —           сам себя не предам никогда я, И пускай я погибну,          но я не завидую им: То, что вижу я, — вижу.            И то, что я знаю, — я знаю. Я последний язычник.           Такой, как Афины и Рим. Вижу ночь пред собой.             А для всех — ещё раннее утро. Но века — это миг.           Я провижу дороги судьбы: Всё они превзойдут.           Всё в них будет: и жалость, и мудрость… Но тогда,     как меня,          их потопчут другие рабы. За чужие грехи        и чужое отсутствие меры, Всё опять низводя до себя,              дух свободы кляня: Против старой Любви,           ради новой немыслимой Веры, Ради нового рабства…            Тогда вы поймёте меня. Как хотелось мне жить,            хоть о жизни давно отгрустили, Как я смысла искал,          как я верил в людей до поры… Я последний язычник           среди христиан Византии. Я отнюдь не последний,            кто видит,                  как гибнут миры. 1970

* * *

К себе, к себе — каким я был и стал. К себе — пускай поблёк я, пусть устал. Сквозь вызванную болью злость к толпе, Сквозь даже представленье о себе. К себе, к себе — чтоб знать, чего хочу. С чего молчу и отчего кричу. Чтоб с правдой слиться смысла своего. Чтоб устыдиться — если есть чего. К себе, к себе, чтоб слушать шум листвы. К себе — чтоб вновь в душе воскресли вы: Всё — тот, кто свят, и чья судьба — грешить. К себе — чтоб знать, как всем непросто жить. К себе, к себе — чтоб к вам живым прийти, Чтоб никого потом не подвести. Чтоб где-то на изломе бытия Не оказалось вдруг, что я — не я. 1970

* * *

Люди могут дышать Даже в рабстве… Что злиться? Я хочу не мешать — Не могу примириться. Их покорство — гнетёт. Задыхаюсь порою. Но другой пусть зовёт Их к подъёму и к бою. Мне в провалах судьбы Одинаково жутко От покорства толпы И гордыни рассудка. Ах, рассудок!.. Напасть! В нём — при точном расчёте — Есть капризная власть Возгордившейся плоти, — Той, что, спятив от прав, В эти мутные годы, Цепи Духа поправ, Прорвалась на свободу,