Это — душа твоя стонет, а ты — не внимаешь. Это — ты верен себе и себе изменяешь. Это — не крылья уже, а одни только перья, Это — уже ты не веришь — боишься неверья. Стиль — это мужество. В правде себе признаваться. Всё потерять, но иллюзиям не предаваться — Кем бы ни стать — ощущать себя только собою, Даже пускай твоя жизнь оказалась пустою, Даже пускай в тебе сердца теперь уже мало… Правда конца — это тоже возможность начала. Кто осознал пораженье, — того не разбили… Самое страшное — это инерция стиля. 1960

* * *

Ни трудом и ни доблестью Не дорос я до всех. Я работал в той области, Где успех — не успех. Где тоскуют неделями, Коль теряется нить, Где труды от безделия Нелегко отличить… Но куда же я сунулся? Оглядеться пора! Я в годах, а как в юности — Ни кола, ни двора, Ни защиты от подлости, — Лишь одно, как на грех: Стаж работы в той области, Где успех — не успех… 1960

Комиссары

Элегия

Булату Окуджаве

Где вы, где вы?        В какие походы Вы ушли из моих городов?.. Комиссары двадцатого года, Я вас помню с тридцатых годов. Вы вели меня в будни глухие, Вы искали мне выход в аду, Хоть вы были совсем не такие, Как бывали в двадцатом году. Озарённей, печальнее, шире, Непригодней для жизни земной… Больше дела вам не было в мире, Как в тумане скакать предо мной. Словно все вы от части отстали, В партизаны ушли навсегда… Нет, такими вы не были — стали, Продираясь ко мне сквозь года. И легко побеждая, вы всё же Оставались всегда ни при чём. Лишь в Мадриде встречали похожих, Потому что он был обречён. О, как вы отрешённо скакали, Зная правду, но веру храня. И меня за собой увлекали, Отрывали от жизни меня… И летел я, коня погоняя, Прочь куда-то в пыли и в дыму. Почему — я теперь уже знаю, А куда — до сих пор не пойму. Я не думал о вашей печали, Я скорбел, что живу, как во сне, Но однажды одни вы умчались И с тех пор не являлись ко мне. И пошли мои взрослые годы… В них не меньше любви и огня… Но скажите, в какие походы Вы идёте теперь — без меня? 1960

Ленинград

Он был рождён имперской стать столицей. В нём этим смыслом всё озарено. И он с иною ролью примириться Не может.       И не сможет всё равно. Он отдал дань надеждам и страданьям. Но прежний смысл в нём всё же не ослаб. Имперской власти не хватает зданьям, Имперской властью грезит Главный штаб. Им целый век в иной эпохе прожит. А он грустит, хоть эта грусть — смешна. Но камень изменить лица не может, — Какие б ни настали времена. В нём смысл один — неистребимый, главный, Как в нас всегда одна и та же кровь. И Ленинграду снится скиптр державный, — Как женщине покинутой —              любовь. 1960

* * *

Пусть с каждым днём тебе труднее, И сам ты плох, и всё — не так, Никто тебя не пожалеет, Когда прочтёт о том в стихах. Как жить на свете ни мешали б, Как дни бы ни были трудны, Чужие жалобы скучны: Поэзия — не книга жалоб. ………………………………………… Но все застынут пред тобою, Когда ты их — свой дух скрепя — Ожгёшь необходимой болью, Что возвращает всем — себя. 1960

Дети в Освенциме

Мужчины мучили детей. Умно. Намеренно. Умело. Творили будничное дело, Трудились — мучили детей.    И это каждый раз опять, —    Кляня, ругаясь без причины…    И детям было не понять,    Чего хотят от них мужчины. За что — обидные слова, Побои, голод, псов рычанье? И дети думали сперва, Что это за непослушанье.    Они представить не могли    Того, что было всем открыто:    По древней логике земли,    От взрослых дети ждут защиты. А дни всё шли, как смерть страшны, И дети стали образцовы, Но их всё били.        Так же.            Снова. И не снимали с них вины.