Но что тогда помнить мне, что мне любить, Не жизнь ли саму я обязан забыть? Нет! Лучше не надо, свирепствуй! Пускай! — Остаток от роскоши, память-тоска. Мути меня горечью, бей и кружись, Чтоб я не наладил спокойную жизнь. Чтоб всё я вернул, что теперь позади, А если не выйдет, — вконец изведи. 1948

* * *

Паровозов голоса И порывы дыма, Часовые пояса Пролетают мимо. Что ты смотришь в дым густой, В переплёт оконный — Вологодский ты конвой, Красные погоны. Что ты смотришь и кричишь, Хлещешь матом-плёткой? Может, тоже замолчишь, Сядешь за решётку. У тебя ещё мечты — Девка ждёт хмельная. Я ведь тоже был, как ты, И наверно знаю. А теперь досталось мне За грехи какие? Ах, судьба моя в окне, Жизнь моя, Россия… Может быть, найдёт покой И умерит страсти… Может, дуростью такой И даётся счастье. Ты, как попка, тут не стой, Не сбегу с вагона. Эх, дурацкий ты конвой, Красные погоны. 1948

В сибири

Дома и деревья слезятся, И речка в тумане черна, И просто нельзя догадаться, Что это апрель и весна. А вдоль берегов огороды, Дождями набухшая грязь… По правде, такая погода Мне по сердцу нынче как раз. Я думал, что век мой уж прожит, Что беды лишили огня… И рад я, что ветер тревожит, Что тучами давит меня. Шаги хоть по грязи, но быстры. Приятно идти и дышать… Иду. На свободу. На выстрел. На всё, что дерзнёт помешать. 1949

Чумаки

Деревня под названьем Чумаки. Вокруг лежит Сибирская Россия. Какие с Украины мужики, Ища земли, зашли в края такие? Они прошли тяжёлый долгий путь. Им ноги жёг сухой песок и камень. И, чтобы вышутить свою судьбу, Они село назвали Чумаками. Стояло солнце очень высоко. Почти не грея… Только степь горела. А все дороги вольных чумаков Лежали там, где это солнце грело. Где не осталось больше ничего. Лишь только боль. Лишь только соль, пожалуй. А тут земля лежала без всего, На сотни вёрст вокруг земля лежала. Лежит земля — и вовсе нет людей. Лишь только коршун замер в смертном круге. Паши и сей! и заводи коней! — Непрочной хатой заслонясь от вьюги. 1949

* * *

Идут, мычат коровы томно, А сбоку, высунув язык И словно силясь что-то вспомнить, Стоит кастрированный бык. Так я, забыв про жажду славы, Что раньше жгла огнём мой дух, Смотрю на камни, лес и травы, На зеленя —        на всё вокруг. 1949

Петух

Красноголовый. Белый. Как ему хорошо. Его, конечно, зарежут, Но срок ещё не пришёл. И он стоит и гордится. И что ему до того, Что на свете бывают птицы, Чья участь приятней его. Он так не умеет думать. Он водит цыплят и кур. Он деятельный и умный. Ему — фавор и амур. 1948

Из ссылки. Другу

Пришёл бы сейчас ты и руку пожал. Но всё это глупость, мечта. Как будто я сам из себя убежал — Такая во мне пустота. Болит целый день у меня голова, А день равнодушно стоит. И чьи-то чужие твержу я слова, И мысли во мне — не мои… Как будто я спутал вражду и любовь, Добро и всесилие зла… И мутная чья-то, ленивая кровь По жилам моим потекла… Привык я, что кровь, горяча и легка, Кружится по жилам моим. А к мыслям привык — как вода родника — Прозрачным и чистым таким. Я болен, а ты от меня убежал И спрятал куда-то глаза. Пришёл бы сейчас ты и руку пожал, О правде бы мне рассказал. Я болен… Но ты всё равно не придёшь. И может, под тяжестью дней И сам ты без правды, но как-то живёшь, И думать боишься о ней. …Я буду работать, как черти в аду, Зубами от злости скрипя. Я буду работать. Я правду найду — Себе возвращу я себя. 1950

Транссибирский экспресс

Поля пролетают, проносится лес, Идёт на Москву транссибирский экспресс. Быстрее сибирского плотного ветра, Всего от меня сорок пять километров. И может, в нём едет угрюмый майор, Который подвёл меня под приговор, Который открыл во мне залежи зла, Которых юстиция вскрыть не смогла. Вскрывала, вскрывала, не вскрыла — тогда, Чтоб всё было тихо — заслала сюда — Откуда до этого поезда-ветра Ползти на быках: сорок пять километров. А может, в нём едет московский поэт, Которому век вдохновения нет. Он ездил халтурить, и деньги в кармане, И нынче как бог он сидит в ресторане И слушает речи за водкой и чаем, И, слушая речи, он жизнь изучает, — Что скажет один и что скажет второй. Ему положительный нужен герой. А рядом директор сидит леспромхоза, Пропахший поэзией будничной прозы, Сознанием силы — своей и людей, И ясным понятьем величья идей. Здесь пилам не петь, топорам здесь — не крякать, И он совершенно не прочь покалякать. О разных вопросах, о бабах, — о том, Откуда мы шли и куда мы придём. Директор завода, где тыщи рабочих, С начальником главка сидит, озабочен. И хочет за рюмкою вымолить он Две тысячи тонн вместо тысячи тонн.