Повесть вторая

НОЧЬ ПЕРЕД БОЕМ

Каспийская степь,                          вся в прах сожжена и горбата. Сады Карталинии                                в цвете, в росе и соку. Нерушимые, тяжкие озера Эйбата. Перекрестные ветры Баку. Этот ветер в знамена широкие Кирова Врывался прибоем, шелка разметав, В эту жесткую настороженность трав Упрямо ступала нога командира. Короткий он тут разбивал бивуак, Расстилая пропахшую порохом бурку На синий и рыхлый, как снег, солончак. Товарищ и вождь,                             командир и кунак Менгрелу, лезгину, донбассовцу, тюрку. Темнело. Приглушенный шаг патруля. Бесшумные сумерки стлались над миром. Он шел, поднимался на взгория Киров. Текло омраченное море, гремя, И яростным жаром чадила земля — Князей нефтяных, властелинов, банкиров. Он глянул на желтых вершин рубежи — Он видит              от вышек Баку                                      и сквозь Кюрдамир                                                               до Гянджи, Там скопища глиняных сакль, Овалов и кубов сцепленье:             то ящики сна и еды,             хранилища зла, угнетенья, Рожают там в войлок, в кизяк И мрут в лишаях от вши, Там скрашен отчаяньем сыр,             замешаны болью коржи. Он слышит рождение слов,             он видит прозренье конурок, Годами закопанных в грязь,             веками не знавших про свет. Он слышит, как молвит теперь             слова необычные тюрок Гортанным своим языком:             «мандат», «большевик» и «совет». Он издали видит             спирали ветров,                                что идут круговертно, Простреленного офицера             последний, отчаянный взмах. Дашнацкого маузера в сакле             доносится выкрик предсмертный И волчье шуршанье в кустах             мусаватистских папах. Бои завершались над степью,             расколотой и пробитой, Пронизанной визгами сверл             до жирных ее глубин, Где в залежах олигоцена                    ползет и сдвигается битум, В расщелинах снятого грунта,                    в разломах глубоких ложбин. То кровь геологии.                    Сало,                    растопленное веками, Засосанный в литосферу,                    процеженный недрами жир. «…A сверл не хватает и ныне,                    ведь столько работ перед нами, Так нет же — и нефть бюрократы                    заносят в низший ранжир!» То — посвист форсунок, то — натиск,                    дыханье моторов, движенье Энергии, влитой в глубины,                    идущей на помощь труду. «Еще и еще услыхать бы                    струи говорливой биенье, В цистерны швырнуть с размаху                    живую ее быстроту». Упрямо расправились плечи,                    спружинили мускулы сразу, Ремень затянувши на сумке                    с привычным походным добром — Блокнот для отрывистых формул,                    нужнейших заметок, приказов,— Он четок, как штрих астронома,                    и точен, как метроном; Вчетверо сложенный номер                    майской «Правды» белеет — С воззванием к закавказцам,                    с ленинским мудрым письмом. О пенсильванской нефти                    обтрепанный том Менделеева, И верный участник досуга —                    Некрасова избранный том. Мужская обычная ноша                    с амуницией боевою… Бойца, командира припасы —                    спутники всех передряг. Маленький смуглый подчасок                    ноги поджал под собою, Сторожевой с наганом,                    сунутым прямо за пояс, С продымленным карабином                    над гребнем английских касок, Оттягивает шаровары                    синеватой бомбы кулак. Тишь напряглась. А вечер                    расцвечен, как украшенья, Что в древних пергаментных списках                    сокровищем вправлены в вязь. Иранских писцов гололобых                    химера воображенья Вбирала многообразье,                    стоцветным узором вилась. В сияющих медных воротах,                    тугой синеве наслоений, В пролет колоннады отвесной                    багрянца замедленный взмах. Мозаика яшмы, порфира                    вплавлена в блеск светотени,— Как Шемахинское царство,                    солнце сходило в мрак. Былая земля Ирана,                    пласты вековечных аулов, Где прадед, и внук, и праправнук                    сдыхал на проклятых полях, Где раб-переписчик над текстом                    склонялся спиною сутулой,— Уже Шемахинское царство                    над нею падало в мрак. Былая земля кумирень                    огнепоклонника гебра, Христа, Магомета, Ормузда —                    не выйти из круга никак — И бой, и резня, и убийство,                    петля и железо под ребра — Бесчинство Шахсея-Вахсея                    кровавое шло во мрак. Былая земля губернаторств,                    и негоциантов, и беков, Где тысячи рук поднимались,                    где громом звучало в ушах, Как в лад забастовке бакинской                    вздымалось путиловцев эхо,— Дебелое царское солнце                    над нею падало в мрак. Былая земля магнатов,                    что сверлами всех калибров Пробита насквозь, чтобы нефтью                    насытился мир и пропах; Чтоб Кокарев, Нобель, Шибаев                    на бирже победу вырвал — Над нею Шибаево солнце                    бесславно падало в мрак. Былая земля «Мусавата»                    взята детердинговским чеком, Замасленным нефтью чеком                    продажных и жадных бродяг. Исхлестанная, рассеченная                    сухим интервентским стеком, Как ханский бунчукодержец,                    солнце падало в мрак. «Навеки!» — промолвил Киров.                    Внезапно явилась гордость — И он утвердил эту землю,                    ее укрепил рубежи. И крикнуть хотелось навстречу                    крутому кипенью нордов: «Эх, черт побери, по правде,                    так хочется жить и жить!» И он, расстегнувши ворот                    выцветшей гимнастерки. Вслушивался, как пульсом                    по телу волна текла, Ритмичным движением мысли                    и щедро отпущенным током Веселой и верной крови,                    мужества и тепла. В коричневых, ржавых навалах                    катились просторов периоды И разбивались у ног,                    разбрызгавши щебень и шум. В песках закружили ветры,                    в шипучих разводах и выводах, Как ящерица — пески,                    невзрачный, как змейка, самум. Меж горами эхо росло,                    и звуки шли между склонами. О чем-то кричал часовой                    над вбитым в оковы селом. И рядом, почти что о дол,                    о грунт, как сухарь надломленный, Внезапная птица легла,                    царапая землю крылом. Всходила каспийская ночь,                    насыщена серным раствором. Продымлена злым углеродом,                    вспышкой нефти обагрена. Путем этим, сотнями орд,                    разбитым, искромсанным мором, Прошли Тамерлан и сельджук,                    фельдфебель и аргонавт. Плавучий, обугленный ил,                    огня подземного гул. Вкованный в конус горы,                    как в золото шлем, колчедан. Равномерно качанье холмов…                    Волнистой земли караван. За горою гора и гора,                    за аулом аул и аул… «…Я слышу, как ты встаешь,                    земля моя ста языков, Я слышу, как ты идешь.                    Я слышу, приходишь ты. Для моря твоих людей                    не хватает уже берегов, Для роста твоих людей                    мало уже высоты. Идет отовсюду народ,                    из всех городов и сел, И подписи ста городов                    под рубрикой „делегат“. Пришел Зангезур и Баку,                    Карабах и Тифлис пришел. И возле московских бойцов                    стоит торжественный тат. Астраханский матрос и лезгин                    читают одно и то ж Алфавитом разных рас,                    у одной и той же стены. Я слышу, как ты встаешь,                    я слышу, как ты идешь, Как люди твои растут —                    пулеметчики и чабаны. Пыль менгрельских дорог                    стряхивая с подошв, Расспрашивает грузин                    донбассовца про Перекоп. Я слышу, как ты идешь,                    я слышу, как ты растешь, Твое поколенье встает —                    архитектор и рудокоп. Армянских пословиц текст,                    что на родной похож, Читает усатый тюрк                    на языке азери. Я слышу, как ты растешь,                    я слышу, как ты встаешь, Как люди твои идут —                    виноградари и косари. Идут в наилучший дом,                    какой только в городе есть Средь ржавых особняков,                    купцами построенных здесь. Собираются люди твои                    говорить о грядущем твоем, Люди, что знают смерть,                    люди, что знают труд. Слышны на дорогах шаги                    шахтера и кузнеца, Спешат из аулов и сакль                    сквозь горные рубежи — К высоким трибунам несут                    земли дорогие сердца, Драгоценнейшие слова                    из всех, что узнали за жизнь. Тесно таким словам                    среди карнизов и ниш, В проходах крутых анфилад,                    под лепкою гулких зал. Рождаешься ты в тишине,                    ты входишь в мир и звучишь Истории первый такт —                    наш „Интернационал“! Пели мы тебя перед сраженьем,                    пели в день восстания отряды, Пели мы тебя и перед смертью                    и в лицо смеялись палачу. С корабля сходила ты последней,                    ты крепила наши баррикады, Первою врывалась ты в редуты,                    с нами в битву шла плечом к плечу. Так, в безлюдных ли дворцах империй,                    в каменных ли панцирях хоромов Иль в костлявой готике соборов,                    в капищах рукастого креста, В слепоте камней и алебастра,                    в прозреванье арок и проломов Нет тебя достойного величья,                    и твоя не в этом простота. Вот твой дом — просторный и прекрасный,                    дом, в который входит наша песня,— И колонн гранитных вереница                    перед ней, гремящая, встает. Сотни тысяч мастеров проходят,                    в блеске стен, среди озер чудесных В мраморе отбиты. Каждый молвит                    из творцов: „Всё — наше. Всё — мое“. Каждый имя мастера врезает                    в великаньи грани обелиска, Класс в кристалле вечности и славы                    начертал победный ряд имен. И флагшток звенит, врезаясь в небо,                    пламенем объятый исполинским, В первый раз восходит наше солнце,                    встав в победный караул знамен!» Метались ветра, пламенели созвездья В такие часы, у веков начеку, Речь родилась для народного съезда В тысячелетнем славном Баку. Уже у гранитных лесов Сураханов, Где всажены в корень алмаз и корунд, Внезапно ударило в дрогнувший грунт Огромное пламя, взрывы фонтанов. Оно, прорывая пространство, шагнуло, Как сполох комет, устремленных вперед. И отсвист и свист в перекатах и гулах, Смещенье просторов, движенье пород. И в мерном шатании тучи мелькнула Тревога. И окрик, шаги караула, И врезанный в камень и пущенный в лёт Вдруг выстрел меж гор. Над квадратом аула Точеная тень минарета встает, И горечь сухого, как дым, саксаула, И ночь перед боем…                               — Вперед! Перевод Вс. Азарова