7

НА КОМАНДНОМ ПУНКТЕ

Как тонкие струйки, сквозь щель блиндажа По глиняной мокрой стене катакомбы Земля осыпается, глухо шурша В тиши, после грома взорвавшейся бомбы. Но, с карт разноцветных песок отряхнув, Где желто-зеленые стынут просторы, Он вдруг улыбается, мирно вздохнув, Удачному слову, клочку разговора. И вновь над столом тонконогим своим Наклонится, среброволосый и сивый, И смотрит на карту земного массива, Раскрытого в знаках скупых перед ним. Там желтые степи, и черные зерна Селений, и синие линии рек — Весь будущий бой отмечает упорно И точно на карте седой человек. Все грозные сдвиги и все измененья, Приливы, отливы, удар и отпор — Всё видит в своем напряженном прозренье Его утомленный и пристальный взор. Он видит просторы равнины бескрайной, Движенье колонн молчаливых в ночи И тропы, где груз свой, громадный и тайный, Без устали тянут, искрясь, тягачи. И танки, которые сталью своею Тревожат молчанье полночных пустынь, И вросшую в свежие комья траншеи Пахучую и голубую полынь. Он слышит шуршанье змеистой дороги, И взлеты ракет средь глухой тишины, И молнии залпов ночных, и тревоги, Спокойствие тяжкой работы войны. Оно в эту ночь прогоняет дремоту, Душе открывает по-новому мир. Спокойно и тихо встает командир, Окончив своих вычислений работу. Метнулись связные. Гудит телефон. И провод зудит, словно нерв воспаленный, И серые взводы походных колонн Спешат занимать отведенные склоны. И зуммер жужжит. И отрывисто так Звучат донесенья полков и дивизий. Желтеет фонарик. Рассеялся мрак, И степь посветлела во мгле рдяно-сизой. Уже из окопов пришел кашевар, И первый снаряд прогудел спозаранку, И стал из багрового черным пожар, А зуммер жужжит и стрекочет в землянке. Так яростно небо пылает в огне, Так с полночью прожитый день перепутан, Что он не задремлет хотя б на минуту На бурке, разостланной на топчане. Всё ясно. С последним ударом печати Последний связной ускоряет свой бег. За стрелкой медлительной на циферблате Следит напряженно седой человек. Вот, дрогнувши, стрелка разделит собою Кружок светлых цифр. И тогда настает День новый гигантского грозного боя. День гнева. Упорства. Движенья вперед. Удар — и обрушился вал канонады На склоны холмистых приволжских равнин. На пункте командном в земле Сталинграда Пульсирует сердце бессмертных руин. 1942 Перевод М. Зенкевича

8

В ЯРУ

Дома качаются над яром, Как черные кусты в глуши. Врывайся, бей, громи, круши Могучим, яростным ударом! Гранату — в двери. Взмах один — Чтоб дымный взрыв навстречу бухнул, Чтоб стекла брызнули, чтоб рухнул Кирпичный щебень стен-руин. И вниз, во тьму, в подвал куда-то… Короткий блеск и хриплый крик. За дверью вдруг припасть на миг, Швырнувши в дым кулак гранаты. И после кинуться вперед, Направив грозно штык блеснувший, Чтоб враг жестокий мертвой тушей Упал, накрывши пулемет. Дым стлался в дыры окон. Хрип. А в потолке разбитом к щели Оторванный лоскут шинели Кровавым пластырем прилип. Боец увидел в мглистом дыме Жилья уютного разгром И за игрушками цветными Сухие ветви под окном. Кроватка голубой железкой От взрыва скрючилась в углу, И сквозь курившуюся мглу Поплыл известки запах резкий. Тут жили люди. Здесь был дом, Уют, спокойствие, отрада Счастливых граждан Сталинграда. Теперь здесь гибель и разгром. Сильнее бейся, сердце! Гуще Всё тело злым огнем насыть, Пройди сквозь гибель, чтобы жить Своей победою грядущей! И жажду утолит родник, Но наша месть — ненасытима, Пусть пуля не просвищет мимо, Пускай не промахнется штык! Игрушку тронул он рукою: Разбитый глиняный конек. Такую ж и его сынок Таскал, наверно, за собою. Где он, ребенок тот чужой? Где ты, сынок мой синеглазый? Вдруг смолкли пулеметы сразу, Раздался мин протяжный вой. Что там?.. Наверно, гадам жарко. Взглянул — и от оконных дыр Бежит в подвал, где командир Махорку насыпал в цигарку. «Ты, Антонюк? Бери, крути,— А самокрутка уж дымится.— С полсотни потеряли фрицы. Другим пришлось в овраг ползти. Для нас работа. Что ж, покурим И снова созовем ребят. Начнем их выбивать подряд, Покажем тем проклятым шкурам!..» И, на цементный пол садясь, Григорий закурил устало, В дремоте. Силы не хватало С лица стереть и пот, и грязь. Так, черную сдирая корку С больших своих тяжелых рук, Сидит Григорий Антонюк,— Он жив, дымит себе махоркой. Он слышит сердца мерный стук. Оно волною теплокровной В усталом теле бьется ровно… И словно задремал он вдруг. Изнеможенье и усталость. Но только прозвучал приказ — Дремота отошла от глаз И в теле ярость лишь осталась, Та ярость, что живет века, Да ненависть к врагам свободы, К убийцам своего народа, Да холод верного штыка… На склонах яра щебня груды. Там огневые рубежи, Дымятся ржаво блиндажи, И выстрелы гремят оттуда. Враги там где-то. Залегли, Забились, словно в норы, в ямы. В окопы, вырытые нами, Стреляют из глубин земли. Нет, не спасут фашистов доты, Оттуда выкурим мы их! Встают, как гребни волн морских, Броски стремительной пехоты. Атака в лоб. Григорий сам Обходит их обходом смелым И легким, злым, как пламя, телом Скользит между холмов и ям. Плашмя прополз он вплоть до яра, Под кручу, под сыпучий склон, И вот уже увидел он Всю сбившуюся их отару. Враги кричат, стреляют, рвут Сухую землю Сталинграда, Не чуют и не видят, гады, Что всюду смерть — и там и тут. Скорей в овраг! Земля от гула Вдруг вздрогнула за взрывом вслед. Замри! Назад взглянули? Нет! Трясутся пулеметов дула. Враги шалеют. Грохот, крик. Тогда — на животе по склону, По глыбам глины обожженной Сползти. И выждать точный миг. Короткий холод беспокойства. Но надо ждать. Без суеты Наверняка уловишь ты Миг подвига и миг геройства. Приди же, грозный миг, скорей! Рванись вперед, боец отважный, И смерть швырни в пролом блиндажный, Убей взбесившихся зверей! Трясет землянку взрыв гранаты. Огонь и дым, свистя, взвились. И, выкурены, сворой крыс Из ямы прыгают солдаты. Вдруг, бросившись вперед рывком, Быстрее молнии Григорий Встает на сером косогоре И твердо бьет вперед штыком. Удар. Еще удар. И крик. И враг повержен, бездыханный. И смертную печать трехгранный Пробил в зеленой куртке штык. Взмах беспощадного приклада И отблеск лютого штыка. Разит, разит он без пощады… Вдруг в голову Антонюка Ударило. Обвал. Под ноги Багрянцем небо поползло… Не падать! Всем чертям назло Стоять, и бить, и ждать подмоги! Всё кружится. А там, во мгле, Кривится враг остервенело. Не пригвоздил штыком к земле? — Бей сапогом во вражье тело! Свалил… И тишина вокруг. Конец. Победа или гибель?.. Плывет по телу слабость зыбью. И замирает сердце вдруг. Кричат. Знакомый голос снова? Свои? Они бегут сюда. Уж слышен громкий бас Ершова, Зовет охрипший Абдильда. Свои!.. Кругом родные лица, Тепло и ласка братских рук. «Ты жив, не ранен, Антонюк?» — «Живой, как видишь. Дай напиться». Он пьет. И тело вновь окрепло. Он озирается кругом, И небо — уж не цвета пепла — Светлеет в блеске голубом. И рядом друг стоит любимый, И бой затих. Он поглядел: Одиннадцать фашистских тел Валялись рядом недвижимо. Он их убил. Штыком, прикладом, Всем телом бил, всем гневом бил. И одолел. И защитил Он пядь земли под Сталинградом. 1942 Перевод М. Зенкевича