34. ОРУЖИЕ МИРА

Среди широких тучевых разлетов В нежданной вспышке молний, на ветру Врисован треугольник самолетов, Блестит, подобно серебру. Железный грохот льется не смолкая, Они плывут, уверенны, сильны, Тебя поют, Отчизна молодая, Твои крылатые сыны. Проносятся — и гул идет землею, И степи содрогаются, седы,— Громады танков, гусениц стопою Чеканя тяжкие следы. И очи молодецкие сверкают Из грозной их и темной глубины. Тебя поют, Отчизна дорогая, Одеты в панцири — сыны. Возвеяв стяг над ветровым простором, Единым телом — поступь их быстра — Идут стрелки, глядят орлиным взором Винтовок метких мастера. Звенят штыки, свинцово отливая. Не остановишь — храбры, сплочены. Тебя поют, Отчизна зоревая, Твои стрелки — твои сыны. Команда: «Марш!» — и вынесся на кручу, Усталости не зная и препон, На стременах, в руке клинок певучий — За эскадроном эскадрон. И песен гром разносится без края, Просторы эхом песенным полны. Тебя поют, Отчизна трудовая, Коней взнуздавшие сыны! Нам слышен рык, озлобленный и хищный,— Собака войн беснуется, визжа. Посмей-ка только, сунься к нам в жилище, Дойди до рубежа! Раздавим всех, не ползайте рыдая. Все дикари так будут сметены. Как щит тебе, Отчизна дорогая, Восстанут все твои сыны. И мы стоим на всенародной страже, Оружие не выбить из руки. Пусть пробуют — всегда для силы вражьей У нас железные полки. Пускай начнут — позорна будет тризна Последних поджигателей войны, Ведь защитят твой мирный труд, Отчизна, Вооруженные сыны. 1937 Перевод И. Сергеевой

35–38. ГРУЗИНСКИЕ СТИХИ

1

НА РУИНАХ В КУТАИСИ

Раскинув желтоватых жилок нити, В листочках острых, словно кости птиц, Плющ распластался жадно на граните, Как бич, чьей власти нет границ. Но из-под нитей цепкого сплетенья Сверкает камень сильный и живой; Ему не страшен гул землетрясенья, Бич молнии не страшен огневой. Размеренный строителем упорным, Он гранью в грань и кромкой в кромку лег Над скалами и над потоком горным, Над суетой и гомоном дорог. Он с небом слит, пронизанный лучами Имеретинских светлоликих дней, Он с грунтом слит, вздымаясь величаво Над горною вершиною своей. Поставили строители-герои Под самым небом гордый виадук, Что выгнулся над строгою горою, Как рыцарский выпуклогрудый лук. Не покосился он, не дрогнул даже И держится, как сотни лет назад, Хоть навалилась украшений тяжесть На плечи глыб, на арок гнутых ряд. А виноград, что вызрел здесь в ущелье, Как груда крупных плодоносных тел, Прикрыл колонн могучих капители, Над глыбами немыми заблестел. Он цвел, повиснув полными, тугими, Набрякшими, тяжелыми грудьми. И мнилось — дышит теплотой под ними,— Возьми, из ямок тьмы их подыми. Плоды земли украсили строенье И плотно оплели его кругом Гирляндой, где чудесно слиты звенья Цепей, живых и дышащих теплом. Граната ветви, гроздей пышных бремя, Цветы, плоды — всё, что рождает край; Ваятель щедрый, побеждая время, Готовил для гигантов урожай. Строители — мест этих чудотворцы — Вложили вдохновение в труды. В руках их превратился камень черствый В плоды, как чаши, — в чаши, как плоды. Такою животворная их сила И творческая ярость их была, Что из гранитных глыб цветы взрастила, Бессмертье камню серому дала. Пусть был невольником, пусть был в железных путах В былом народ — строитель и герой — Он, одержимый вдохновеньем лютым, Навеки камень оживил родной. Что нам бесплодье и покой холодный Угрюмых этих скал, глядящих ввысь? Сильнее смерти подвиг благородный, В жизнь воплотивший творческую мысль. 1937 Перевод П. Железнова

2

ПУТЬ НА ТМОГВИ[33]

М. Чиковани

Усталые, в соленой влаге едкой, Медлительно стекающей по лбу, Ступили мы на голый прах, на ветхий Тмогвийский путь, на рыжую тропу. Зигзаг расщелин, вычерченный криво На треугольных скалах, среди круч; В кристаллах гор, над зубьями обрыва — Скользящий косо, преломленный луч. Везде молчанье. Только тень дороги, Как тонкий звук, всплывает издали. И полнится предчувствием тревоги Недобрая, седая тишь земли. Скрежещет гравий. И травы скрипенье Молниеносных вспугивает змей. И пахнут углем знойные каменья, И тянется, как время, суховей. Удушливо, до края тяжким зноем, Горячей медью дали налиты. Открыты пришлецу за крутизною Святые двери в эпос нищеты. Жестоки, скупы, сдержанны и голы — Слышны для уха, зримы для очей, Здесь чудятся нам вечности глаголы О голоде, о гибели людей. Ущелье всё сужается. И взгорья Взвиваются, как вихри, в вышине. Всё глубже путь и путаней, и вскоре Ныряет он в беззвучной глубине. Потеряно сравнение и мера Молчанью, цвету, высоте горы. И входим мы, принявши путь на веру, В легенду и стихаем до поры. И вот оно глазам явилось сразу И холодом дохнуло на плато, Величие немыслимое то, Гигантская махина диабаза. В зубцах, в резцах, в граненой их игре, В тиаре варварской сверкает круча И дышит тьмой. Высоко на горе, Как белая овца, пасется туча. Сплетаются студеные ветра В ее порывистой, вихрастой ткани. За взгорьем, в этой прорве великаньей, Как голый конус, высится гора. В ее массиве, словно в урне черной, Дымится прах прадедовский, глухой. Дворцы и церкви, ставшие трухой, Вал крепостной, когда-то необорный. Еще кружит слепой окружный град, С уступа на уступ вползают башни… Между развалин яростью тогдашней Глазницы амбразур еще горят. Еще вверху круглятся своды храма, Вчеканенные в камень стен кресты. Врата, зияющие черной ямой, Отверсты в ширь ветров и пустоты. Как шкура тигра в ржаво-бурой шерсти, Величественный, грустный и немой, Рыжеет город на скалистой персти, И темный шлем горы увит чалмой. Как в смерть — в глухие трещины и шрамы, В следы рубцов на черепной кости, В крошащиеся сводчатые храмы,— Живые, мы глядимся на пути. И этот путь отвесной крутоверти Ведет по миру, меж долин и гор. И горе, кто надолго в знаки смерти Свой неподвижный погружает взор. Прославим же тревогу огневую Людей, чья жизнь поистине жива, Тех, кто несет, трудясь и торжествуя, Не смерти, а бессмертия слова. Я отворачиваюсь. Там, в горах, Сверкает гравий льющейся дороги, Уходит вдаль, за дымные отроги, Безвестный след, затоптанный во прах. И вдруг — из-под ноги, на повороте — Тропа, как птица, обрывает лёт. И на закатной тусклой позолоте Тень человека светлая встает. Проходит странник в диком отдаленье, Чтоб выйти в мир из ночи вековой, Чтоб в каждом доме, городе, селенье Жить и встречаться с дружбою живой. Зиянье Тмогви. В знойной крутоверти Бесплодных гор горючий ржавый склон. И мы тогда узнали: это он, Единственный, кто здесь достиг бессмертья. И мы тогда узнали: мимо нас Проходит, озарив навек ущелья, Пред временем и смертью не склонясь, Безвестный месх, чье имя — Руставели. Перевод П. Антокольского вернуться

33

Тмогви — развалины старинного города-крепости на горе в Месхетии, юго-восточном районе Грузии, откуда родом Шота Руставели. Об этом он сам пишет в своей поэме: «Я… безвестный месх, чье имя Руставели».