7 Они ушли вдвоем; но Дмитрий-галичанин Под Сарнами в бою как храбрый воин пал. Вернулся Гриша, белой пулей ранен, А в тридцать пятом навсегда пропал. А я Людмилу ждал, искал в былое след, Но видеть не пришлось, как раскрывает Люда Тетрадку старых нот майоркского прелюда… Ее я встретил через много лет — Вернулась в Умань Люда. И, недужа, Жила грустна, устала и седа, Убитого бандеровцами мужа В Галиции оставив навсегда. 1970 Перевод Д. Самойлова

6

27 ЯНВАРЯ

Он закричал                  простудным рваным криком,— заслышавши его,                            застыл в молчанье люд, и было то                 кричаньем душ всеобщим, и было то сплоченьем душ великим прощанья незабвенного салют. Чугунный снег. Багрянокрылый стяг. И город, замерший впотьмах там, на своих холмах, внимал, как в пустоте полей кричал взахлеб, кричал, кричал он с эхом вперегон, кричал, ветрам наперекос, задышанный, задымленный, замерзший паровоз. Застыл и я. За этим воплем ввысь, как в клятве боевой худые руки, в едином грозном взмахе вознеслись иных гудков пронзительные звуки,— впились штыками                          небу под ребро, кинжалами                    прожгли ему нутро. Кричащий пар                       хлестал из труб, разрезав подоблачье.                    И то был плач железа. И, словно подстегнутый свистом метельным, рванулся табун голосов напряженных над ржавыми крышами старых котельных, над серой толпой мастерских станционных, и вырвалось горе из патрубков медных, из глоток надсадных убогих заводов — сквозь мглу и безмолвье                                       полей безответных, сквозь долю,                      и думу,                                   и душу народов. И мама заплакала.                             Вижу сквозь годы — те ломкие пальцы, прозрачно-сквозные, платка невеселого гарус потертый, заплатки на локтях, такие родные. Гудки, точно арки, над отчею дверью сливались в одном небывалом аккорде — он был и недужным, и горьким, и гордым, он кличем и верою был —                                         не безверьем. Такой он был силы и боли исполнен, такой невиданной силы и боли, какой не изведали люди дотоле, какую расслышал один лишь Бетховен. И скорбь вознеслась                                 над полем и высями горными — колонны аккордов,                            в эфир устремленных Бетховеном. Волною она                        из металла и музыки кованой помчала по свету                          кругами большими и скорбными. Кружила, святая,                         крушила, сметая всю дрянь,                     дребедень,                                    кучи праха слепого                                                                         и ржави. И люди от скорби такой                                  становились мудрей и мужали, по закутам не разбредались,                                           дружнее под стяги стекались, а тем,          кто сопит отчужденно,                                              в шарфы позакутавши рты, печалью страны не дышать                                            и братства путем не идти. Перерастают люди                            себя вот в такие мгновенья, выходят на зори люди                                        из черных чуланов ночи. И братство уже как потребность,                                           как суть твоего поколенья, всё прочее в небыль отходит,                                           в разбитые рвы одиночеств. В часы такие быстрые,                              равные мысли перенапряженному мигу, в часы испытаний тяжелых,                                        незнанных доселе утрат всё яростнее, всё яснее,                                     всё явственней сердцу и миру, что человек человеку                                 и вправду — товарищ и брат. Шесть суток двигались люди                                          дорогою скорби и веры к тому возвышенью над ними,                                            где, знаменем красным накрыт, лежал человек, для которого                                          нет в мире сравнений и меры… Ужель из далекой Умани                                      прозрел я, как он лежит? Я стоял на подворье. И плакала мама. Рыдал возле нас три минуты над заводиком «Труд»                                                                                      гудок, но те три минуты сумели                                      столько честно сказать и прямо, сколько тогда постигнуть                                           я еще глубоко не мог. Себя позабыть, раствориться                                               в прозренье,                                                                    в беде                                                                           и, тоскуя, пылко и самозабвенно                                  вглядеться в проломы ночей, увидеть у Дома Союзов безмерную боль людскую и лики солдат,                        рабочих,                                            крестьян,                                                           ученых,                                                                          ткачей, замедленные потоки                                 по Дмитровке и Петровке, и головы непокрытые,                                       и очи в ледышках слез, и стяг государства                                приспущенный,                                где храмов кремлевских головки, как пламя,                    прижатое книзу                                            могучим бореем гроз. Шесть дней. Шесть ночей…                                             Неустанно                                                     глядел я, горем терзаясь, вливался душой в половодье                                                       московских бульваров и улиц и слышал,                 как иглы еловые                                          шуршат, с венков осыпаясь, как слово любви и прощанья                                        земляк мой бормочет, сутулясь. Сдувает он иней, что хрустко                                            на хвою осел и троянды, склоняется горько и бережно                                                над пахнущим терпко венком. Мильоны несут свое горе,                                          и шепот,                                                          и плач,                                                                          и гирлянды. И в голос рыдают лишь скрипки.                                                  Молчанье и дума кругом. Белоколонная зала,                                   сосновой хвоей увитая, музыка Баха, как вечности                                         благословенный клик. В бездонную скорбь низринутая,                                                          безмерным горем убитая вконец обессилела Крупская,                                                  присесть бы ей                                                                                  хоть на миг. Калининская бородка в слезинках вся, знаменитая, и Сталин в промерзлой шинели недвижен и тверд,                                                                              как штык. В бессонном военном дозоре на страже застыл                                                                     Ворошилов. В хвором сердце Дзержинского спазм беспощадный                                                                                    не стих. И, личное превозмогая,                                         каждый из них пересилил сумятицу, стон и смятенье                                               развихренных болей своих. Шарканье тысяч ног.                                   И бесконечность колонн. Прощанье. Печаль. Тишина.                                    Но плачей сдержать нельзя. Шли люди от всех наречий,                                         народов, имен и племен, частицу его бессмертия                               в сердце своем неся, и верили — с нами он,                                   и знали, что с нами он — мы сон его не потревожим,                                          себе все заботы взяв. И скорби, и доли, и думы                                      стекались в единый объем, и вмиг единились люди                                       в один неделимый люд. Об камни площади Красной                                               с замаху ударил лом. Так начат был надмогильный,                                                   ночной надмогильный труд. Костры полыхали. Полозья визжали. И конская морда куржавой от стужи была. В сугробах высоких сосновые бревна лежали. Рубанки выкрикивали. Выстанывала пила. Лопаты вызванивали. Долбило мерзляк долото. Пять суток без перекура. Пять суток не спал никто. И яма была всё глубже,                                    и был всё грузнее                                                                       над нею — бревешко к бревешку                                    подогнанный,                                                    плечистый смолистый сруб. Так клалась первооснова                                             будущего Мавзолея, под самой стеною Кремлевской                                                      строгий, как вечность, куб. Черно-червонный дым черно-червонных огней. Черно-червонных стен черно-червонная твердь. Черно-червонный стяг черно-червонных дней. Черно-червонная боль — только не смерть, не смерть. Не смерть, а жизнь поднимают                                                  над миром, что стынет в муке, живым багрецом революции                                          обернутый гроб Ильича. Путейца стальные ладони,                                               путиловца сильные руки его над планетой вздымают,                                               несут его на плечах. Поступью тяжкой. До стен Кремля. Ровно в четыре часа. Ударили залпы. И глухо, тоскливо шатнулась земля. Вздрогнули небеса. За окоем закатывается                                         грохот за вспышкою вслед. И вновь тишина, как саван,                                              как тягота, как забота. И терпеть уже нет больше мочи.                                              И вот начинает кто-то: «Вы жертвою пали…»                                  Вы пали? Вы пали?..                                                                 О, нет! Вы встали, не сломленный смертью,                                                      несогнутый, необорный, овеянный стужей вселенской,                                                       метелицею времен. Тот день… Тот червонно-черный — всю душу мне выстудил он… Для скорби своей всё ищу я слов                                                достойных, неброских, не убранных                                                                    в наряд пестровато-узорный, чтоб образы, мной не виданные,                                                 чтоб гомоны, мной не придуманные, стали бы тихим трепетом                                           рифм, не рожденных пером. На снежном бугре горемычной Умани стою на ветру ледяном. Сквозь мороки, беды и горести,                                           сквозь темень ночами безлунными, сквозь пепел грядущих пожаров                                          и будущих схваток гром я вижу те дальние годы                                        раскрытыми настежь очами, тем взором смотрю,                                   которому                                                          дано, как солнцу, лучиться, чтоб видеть, и поражаться,                                             и проникать, и учиться, незримо и непостижимо                                       пронзая эпоху лучами. Тот день… Он пророчит миру всем смыслом своей бесконечности, что в смерти — бессмертье великих,                                           что мерить их жизнь — векам, что в людях взаправду людское —                                                в жадном творенье вечности. Тот день так пророчит нам. 1973 Перевод В. Максимова