Напрасно на мечтанья, праздный шут, Ты время тратишь! Встань, дела не ждут.

Перевод Эдуард Юрьевич Ермаков

Фра Липпо Липпи

Я бедный братец Липпи, с позволенья! [14] Зачем мне тыкать факелом в лицо? Ух, вот позор! Подумайте – монах пред вами! Что, дело за полночь, обходите округу, И тут меня поймали, у конца аллеи, Где развеселых дам все приоткрыты двери? Моя обитель – Кармина, проверьте, Ну отыщите, коль усердье надо показать, Какая крыса там не в ту нору нырнула, Ловите крошечных мышей комочки, Пии, пии, – они крадутся в гости к ней. Ага, вы лучше знаете, что делать! Уберите Вы пальцы, что мне больно душат горло, И обращайтесь соответственно! Кто я? Ну, я из тех один, кто вместе с другом Живет – три улицы отсюда… он… как звать? Э… из Медичи он, господин Козимо, [15] Из дома на углу. Ого! Вот так-то лучше! Когда вас вешать будут – вспомните, скажите, Вот это каково – такая хватка? А вы заметьте, сударь – ваши негодяи Усвоили манеры, что лишат доверья: Ух, разве вы ловцы сардин, спешите По улицам, доход считая, уловляя в сеть? Вон тот один – точь в точь Иуда, право! Его лицо! Как, сударь? Извинитесь? Господь, не в гневе я! Скажите псам цепным, Пусть эту четверть флорина пропьют во здравье За щедрый дом, что приютил меня (И многих еще, парни! Еще многих!), И все пойдет путем. Его лицо я дал бы – Того, что на товарище повис у двери С копьем и фонарем – тому рабу, что держит Крестителя главу за волосы, одною Рукой (как будто говорит – "Смотрите!"), В другой оружие, еще от крови мокро! Вам не пришлось ли взять с собою мел, Иль уголь, или что? Тогда бы показал я! Да, я художник, коль определите так. Творенья брата Липпо, там и тут, Вы знаете и цените? Отлично! В глазах я вижу яркий, верный блеск! Вам говорю – пришлись по сердцу сразу! Присядем, все уложим должно, к члену член. Пришла весна, ночь побудила толпы По улицам гудеть и петь на карнавале, А я был в клетке заперт три недели, И для большого человека я писал святых И вновь святых. Не мог писать всю ночь – Уф! Выглянул в окно, ища прохлады. Там шум был многих ног и малых ножек, Звон лютни, смех и взрывы песен – Цветок укроп – Любовь гони, и станет жизнь как гроб! Айвовый цвет – Я Лизу прочь послал, и в жизни счастья нет! Цветок тимьян… и дальше. Все кругом пошли. Едва за угол завернули – будто свет луны Запрыгал зайчиком – "хи-хи"; три стройные фигуры, Взглянули лица вверх… Ох, сударь, плоть и кровь – Вот из чего я сделан! На полоски Завесы, покрывала, простыни, Кровати всё убранство – в дюжину узлов: Вот лестница! И так полез я вниз, Карабкаясь кой-как, держась – и опустился, Скорей за ними. Встретил там меня весельем Святой Лаврентий, мой приятель, вскоре – [16] Цветок розан – Я весел, почему – о том не знаю сам! И вот украдкою пустился я назад, В кровать вернуться и поспать немного Затем чтоб утром встать и вновь писать Иеронима, как он ранит себя в грудь Огромным круглым камнем, плоть смиряя, И тут меня схватили вы. Все вижу, да! Хотя глаза еще блестят, качаете главою – Монах, в тонзуре – говорите – бес в ребро! Явись здесь господин Козимо самолично – Смолчали бы, конечно; но – монах! Скажите – что я за скотина? Прямо, прямо! Я был дитятей, когда мама померла, Затем отец, и я на улице остался. Я голодал, Бог знает как, год или два, Ел корки дынь, объедки фиг, очистки, шелуху, Оборванный и одинокий. Раз, в морозный день, Когда желудок был пустым как ваша шляпа, Ударил ветер, и я пополам сложился. Лапачча, тетка старая, дала мне руку (А был ее сожитель жадный малый) И повела вдоль стен и по мосту, Прямой дорогою к монастырю. Шесть слов, Пока стоял я, первый хлеб жуя за месяц… "Так, мальчик, ты намерен, – мне сказал почтенный И толстый брат, – покинуть жалкий мир? Ты объяви!"… "Хлеб каждый день?" – я думал, "Готов на все!" Так сразу стал монахом; Отверг я мир, его гордыню, алчность, Дворы, именья, лавки, банки, виллы, Весь мусор, Медичи которому, как бесу, Сердца отдали – в девять лет отверг. Да, сударь, обнаружил вскоре я, Что это меньше чем ничто – набить желудок, И ряса теплая, обвитая веревкой, И сладкое безделье каждый день! "Посмотрим, на что послухи годятся" – я подумал. Но, сознаюсь, не одолел я путь. Вот суета! Пытались книгами меня завлечь – Господь, латынь вдолбить пытались понапрасну! Цвет маков – пламя, Латынь всю перепутал, любо только "AMO"! [17] Но знаете, когда на улице поголодаешь Лет восемь – такова судьба моя – Прохожих лица наблюдая – кто метнет Полуобъеденную гроздь, предмет желанья, А кто ругнется и пребольно пнет; Какой учтивый, добрый господин Держа свечу в причастный славный день, Мигнет и разрешит подставить плошку, Ловя горячий воск, потом опять продать, А кто охрану призовет, желая высечь… О чем я? – да, какой пес злой, какой позволит Взять кость одну из кучи в подворотне – Ну так душа и чувства в том отменно остры, Он знает суть вещей, и еще боле Уроки ценные у голода берет и у нужды. Таких историй знаю много, вы поверьте, Их, будет время, рассказать могу… Людей я лица рисовал в своих тетрадях, Царапал на краях антифональных нот[18], К значкам приделывал я ручки, ножки, Давал глаза, носы и щеки До и Фа, Творил рисунком целые миры В щелях меж слов, глаголов и причастий, На двери, на полу, на стенах. Иноки сердились. "Нет! – настоятель им – Изгнать, вы говорите? Не мудро. Жаворонок нам достался, не ворона. Что, если в нем талант дарован нам, Как кармелитам, как камальдолезам[19], И Богомольным братьям – изукрасить церковь, Такой ей дать фасад, как подобает!" Вот так он мне позволил малевать. Хвала! Так голова была полна, а стены голы, Что не бывало облегчения такого в свете! Сначала, все сорта монахов, белых, черных, Нарисовал, худых и толстых; а потом и прихожан – От старых кумушек, на исповедь спешащих, До скорченного парня у алтарных врат – В крови убийства, тот укрылся в церкви, И дети вкруг него собрались, содрогаясь В восторге – частью от небритой бороды, А частью – видя сына жертвы гнев бессильный: Одна рука в кулак пред злыднем сжата, Другой он крестится, взирая на Христа (Чей лик печальный на кресте лишь это видит – Страданья, страсти тысячу уж лет); Тут дева бедная, накинув фартук на главу, (Горящий взор пронзает ткань) подходит к ним На цыпочках, и что-то говорит, бросает хлеб, Сережек своих пару и цветов корзину (С бурчаньем скот хватает), молится и исчезает. Так сделал я, воззвал: "Просящий получает! Смотрите, все готово!"; лестницу сложил И показал раскрашенный кусок стены. Монахи кругом стали, и хвалили громко, Не зная, что смотреть вначале, что потом, Натуры неученые: "Вот это человек! Смотрите на мальчишку, что собаку гладит! А девушка – точь в точь племянница Приора, Что лечит его астму; это жизнь живая!" Но тут сгорел триумф мой, как солома: Начальные пришли, чтоб оценить труды. У настоятеля и старцев вытянулись лица, Приказ был отдан – прекратить работу. "Как?! Он вышел за предел приличий, милуй Бог! Глаза, тела и члены как живые, Их много, как горошин; дьявольский соблазн! Твое заданье – не прельщать людей красою, Хвалить непрочный глиняный сосуд, Но ввысь поднять, презрев сей бренный мир, Забыть заставить о существованье плоти! Твоя работа – души рисовать людские: Душа – она огонь…иль дым? О нет, о нет… Она что пар, завернутый в пеленку, как дите (Такою изо рта исходит у умерших). Нет, это… ну, что говорить, душа – это душа! Вот Джотто, у него Святые молят Бога, К тому нас призывая – почему не делать так же? Зачем изгнал ты мысли о молитве Цветеньем красок, линий, непонятно чем?! Рисуй нам душу, о руках – ногах забыв! Стереть все это. Попытайся снова. Ох, эта юница с огромной грудью… Совсем племянница моя… Иродиада, я хотел сказать, Поет и пляшет, получив главу святую! Убрать все это!" Разве в сём есть смысл, спрошу? Чудесный способ душу рисовать – изображая тело Уродливым, чтоб взгляд не задержался, а пошел Подальше, отвращаясь. Сделать желтым снег, А то, что желто – сделать просто черным, Так смысл яснее выявлен (как будто), Когда все значит не себя и видом страшно. Зачем я не могу ногам придать движенье, Чтоб левая и правая двойной свершили шаг, И плоть красивой сделать, достоверной душу, В порядке обе сути? Милое лицо возьмем, Племянницу Приора… ох, угодники! Столь чудно, Что не понять – надежда в нем иль страх, Печаль иль радость? Разве красота не в этом? Представим – ей нарисовал глаза, огромны и глубоки, Так почему мне не добавить жизни в плоть, Затем прибавить душу – все втройне возвысив? А скажем, вот бездушная краса – (Такой не видел – но положим так): Возьмите красоту и ничего иного – Уже вещь лучшая из всех, что создал Бог! Отлично; а найти потерянную душу Сумеете в себе, когда восславите Творца. "Стереть!" Вот вам и жизнь моя, вся вкратце, И так идет она до дня сего. Я стал мужчиной, точно, и оковы скинул: Не надо было брать ребенка, восьми лет, И заставлять отречься от лобзаний! Хозяин сам себе, рисую по желанью, Рад друга завести, заметьте, в этом Доме! О Боже, там колец цепочка по фасаду – Все нужны лишь затем, чтоб закреплять Знамена, или привязать коней! Вот чудо! …Ученья годы помню, темный, мрачный взор, Все смотрит, за плечом маячит – как рисую, Все головой качает: "Вот конец искусства! Ты не из праведных, великих мастеров: Брат Анджелико – посмотри, вот гений! Лоренцо инок – вот кто взглядов не менял! Плоть возлюбив, вовек не станешь третьим!" вернуться

14

Здесь изложена биография реального художника эпохи Возрождения - монаха Филиппо ди Томмазо Липпи (1412-1469). Подробности взяты из знаменитой книги Вазари "Жизнеописания славнейших живописцев".

вернуться

15

Козимо Медичи - диктатор Флоренции, покровитель искусств.

вернуться

16

Имеется в виду карнавал возле храма Св.Лаврентия во Флоренции.

вернуться

17

АМО - люблю (по латыни)

вернуться

18

Антифония - так называлось в греческой церкви попеременное пение двух хоров, разделенных на два клироса

вернуться

19

Камальдолезы - монахи из монастыря и скитов в Камальдоли