* * *

20 октября

    Сейчас меня игумен посетил     И объявил мне с видом снисхожденья,     Что я болезнью грех свой искупил И рясофорного достоин постриженья,     Что если я произнесу обет,         Мне  в мир возврата больше нет.         Он  дал мне две недели срока,     Чтоб укрепиться телом и умом,         Чтобы  молитвой и постом     Очиститься от скверны и порока. Не  зная, что сказать, в тоске потупя взор, Я молча выслушал  нежданный  приговор, И, настоятеля приняв благословенье, Шатаясь, проводил до сада я его…     В саду все было пусто и мертво.         Все было прах и разрушенье. Лежал  везде туман густою пеленой.         Я  долго взором, полным муки,         Смотрел на тополь бедный  мой. Как бы  молящие, беспомощные  руки,     Он  к небу ветви голые простер, И листья желтые  всю землю покрывали —         Символ  забвенья и печали,     Рукою смерти вытканный ковер! * * *

6 ноября

Последний день свободы, колебанья Уж занялся над тусклою землей, В последний раз любви воспоминанья Насмешливо  прощаются со мной. А завтра я дрожащими устами Произнесу монашества обет. Я в Божий храм, сияющий огнями, Войду босой и рубищем одет. И над душой, как в гробе мирно спящей, Волной неслышной  время протечет, И к смерти той, суровой, настоящей, Не будет мне заметен переход. По темной, узкой лестнице шагая, С трудом спускался я… Но близок день: Я встрепенусь и, посох свой роняя, Сойду одну последнюю ступень. Засни же, сердце! Молодости милой Не поминай! Окончена борьба… О Господи, теперь прости, помилуй Мятежного, безумного раба! * * *

В тот же день вечером

Она  меня зовет! Как с неба гром нежданный Среди холодного и пасмурного дня, Пять строк ее письма упали на меня… Что  это? Бред  иль сон несбыточный  и странный?     Пять  строк всего… но сотни умных книг Сказали б меньше мне. В груди воскресла сила, И радость страшная, безумная на миг     Всего меня зажгла и охватила! О да, безумец я! Что ждет меня? Позор!     Не  в силах я обдумывать решенья: Ей жизнь  моя нужна, к чему же размышленья?     Когда уйдет вся братия в собор,         Я накануне постриженья         Отсюда  убегу, как вор, Погоню  слышащий, дрожащий   под ударом… А завтра иноки начнут меня судить, И будет важно  им игумен говорить:     "Да, вы его чуждалися недаром!         Как хищный   волк он вторгся к нам,         В обитель праведную Божью;         Своей кощунственною  ложью         Он  осквернил Господний храм!" Нет, верьте: не лгала душа моя больная, Я оставляю  здесь правдивый мой дневник,     И, может быть, хотя мой грех велик,     Меня  простите вы, его читая. А там что ждет меня? Собранье  палачей, Ненужные  слова, невольные ошибки,         Врагов коварные улыбки         И шутки  плоские друзей. Довольно  неудач и прежде рок суровый Мне  сеял на пути: смешон я в их глазах;     Теперь у них предлог насмешки новый:         Я — неудавшийся монах! А ты, что скажешь ты, родная, дорогая? Ты  засмеешься ли, заплачешь надо мной,         Или, по-прежнему, терзая, Окутаешь  себя корою ледяной? Быть  может, вспомнишь ты о счастье позабытом,     И жалость  робким, трепетным лучом         Проснется в сердце молодом…     Нет, в этом сердце, для меня закрытом,         Не  шевельнется ничего… Но  жизнь моя нужна, разгадка в этом слове —     Возьми ж ее с последней каплей крови,     С последним стоном сердца моего! Как вольный мученик иду я на мученье,         Тернистый  путь не здесь, а там:     Там ждет меня иное отреченье,     Там ждет меня иной, бездушный храм! Прощай же, тихая, смиренная обитель! По миру странствуя, тоскуя и любя, Преступный  твой  беглец, твой мимолетный  житель Не раз благословит, как родину, тебя! Прощай, убогая, оплаканная келья, Где год тому назад с надеждою такой         Справлял я праздник новоселья, Где думал отдохнуть усталою душой! Хотелось бы  сказать еще мне много, много Того, что душу жгло сомненьем и тревогой,     Что в этот вечно памятный мне год     Обдумал  я в тиши уединенья… Но некогда писать, мне дороги мгновенья:     Скорее в путь! Она меня зовет!

1883

ВЕНЕЦИЯ

1 В развалинах забытого дворца Водили нас две нищие старухи, И речи их лилися без конца. "Синьоры, словно дождь среди засухи, Нам дорог ваш визит; мы стары, глухи И не пленим вас нежностью лица, Но радуйтесь тому, что нас узнали: Ведь мы с сестрой последние Микьяли.       2 Вы слышите: Микьяли… Как звучит! Об нас не раз, конечно, вы читали, Поэт о наших предках говорит, Историк их занес в свои скрижали, И вы по всей Италии едва ли Найдете род, чтоб был так знаменит. Так не были богаты и могучи Ни Пезаро, ни Фоскари, ни Пучи…       3 Ну, а теперь наш древний блеск угас. И кто же разорил нас в пух? — Ребенок! Племянник Гаэтано был у нас, Он поручен нам был почти с пеленок; И вырос он красавцем: строен, тонок… Как было не прощать его проказ! А жить он начал уже слишком рано… Всему виной племянник Гаэтано. 4 Анконские поместья он спустил, Палаццо продал с статуями вместе, Картины пропил, вазы перебил, Брильянты взял, чтоб подарить невесте, А проиграл их шулерам в Триесте. А впрочем, он прекрасный малый был, Характера в нем только было мало… Мы плакали, когда его не стало.       5 Смотрите, вот висит его портрет С задумчивой, кудрявой головою: А вот над ним — тому уж много лет, — С букетами в руках и мы с сестрою. Тогда мы обе славились красою, Теперь, увы… давно пропал и след От прошлого… А думается: все же На нас теперь хоть несколько похоже.       6 А вот Франческо… С этим не шути, В его глазах не сыщешь состраданья: Он заседал в Совете десяти, Ловил, казнил, вымучивал признанья, За то и сам под старость, в наказанье, Он должен был тяжелый крест нести: Три сына было у него, — все трое Убиты в роковом Лепантском бое. 7 Вот в мантии старик, с лицом сухим: Антонио… Мы им гордиться можем: За доброту он всеми был любим, Сенатором был долго, после дожем, Но, ревностью, как демоном, тревожим, К жене своей он был неумолим! Вот и она, красавица Тереза: Портрет ее — работы Веронеза —       8 Так, кажется, и дышит с полотна… Она была из рода Морозини… Смотрите, что за плечи, как стройна, Улыбка ангела, глаза богини, И хоть молва нещадна, — как святыни, Терезы не касалася она. Ей о любви никто б не заикнулся, Но тут король, к несчастью, подвернулся.       9 Король тот Генрих Третий был. О нем В семействе нашем памятно преданье, Его портрет мы свято бережем. О Франции храня воспоминанье, Он в Кракове скучал как бы в изгнаньи И не хотел быть польским королем. По смерти брата, чуя трон побольше, Решился он в Париж бежать из Польши.       10 Дорогой к нам Господь его привел. Июльской ночью плыл он меж дворцами, Народ кричал из тысячи гондол, Сливался пушек гром с колоколами, Венеция блистала вся огнями. В палаццо Фоскарини он вошел… Все плакали: мужчины, дамы, дети… Великий государь был Генрих Третий!       11 Республика давала бал гостям… Король с Терезой встретился на бале. Что было дальше — неизвестно нам, Но только мужу что-то насказали, И он, Терезу утопив в канале, Венчался снова в церкви Фрари, там, Где памятник великого Кановы… Но старику был брак несчастлив новый".       12 И длился об Антонио рассказ, О бедствиях его второго брака… Но начало тянуть на воздух нас Из душных стен, из плесени и мрака… Старухи были нищие, — однако От денег отказались и не раз Нам на прощанье гордо повторяли: "Да, да, — ведь мы последние Микьяли!"       13 Я бросился в гондолу и велел Куда-нибудь подальше плыть. Смеркалось… Канал в лучах заката чуть блестел, Дул ветерок, и туча надвигалась. Навстречу к нам гондола приближалась, Под звук гитары звучный тенор пел, И громко раздавались над волнами Заветные слова: dimmi che m'ami.[2]       14 Венеция! Кто счастлив и любим, Чья жизнь лучом сочувствия согрета, Тот, подойдя к развалинам твоим, В них не найдет желанного привета. Ты на призыв не дашь ему ответа, Ему покой твой слишком недвижим, Твой долгий сон без жалоб и без шума Его смутит, как тягостная дума.       15 Но кто устал, кто бурей жизни смят, Кому стремиться и спешить напрасно, Кого вопросы дня не шевелят, Чье сердце спит бессильно и безгласно, Кто в каждом дне грядущем видит ясно Один бесцельный повторений ряд, — Того с тобой обрадует свиданье… И ты пришла! И ты — воспоминанье!..       16 Когда больная мысль начнет вникать В твою судьбу былую глубже, шире, Она не дожа будет представлять, Плывущего в короне и порфире, А пытки, казни, мост Dei Sospiri — Все, все, на чем страдания печать… Какие тайны горя и измены Хранят безмолвно мраморные стены!..       17 Как был людьми глубоко оскорблен, Какую должен был понесть потерю, Кто написал, в темнице заключен Без окон и дверей, подобно зверю: "Спаси Господь от тех, кому я верю, — От тех, кому не верю, я спасен!" Он, может быть, великим был поэтом, — История твоя в двустишьи этом!       18 Страданья чашу выпивши до дна, Ты снова жить, страдать не захотела, В объятьях заколдованного сна, В минувшем блеске ты окаменела: Твой дож пропал, твой Марк давно без дела Твой лев не страшен, площадь не нужна, В твоих дворцах пустынных дышит тленье… Везде покой, могила, разрушенье…       19 Могила!.. да! но отчего ж порой Ты хороша, пленительна, могила? Зачем она увядшей красотой Забытых снов так много воскресила, Душе напомнив, что в ней прежде жило? Ужель обманчив так ее покой? Ужели сердцу суждено стремиться, Пока оно не перестанет биться?..       20 Мы долго плыли… Вот зажглась звезда, Луна нас обдала потоком света; От прежней тучи нет теперь следа, Как ризой, небо звездами одето. "Джузеппе! Пеппо!" — прозвучало где-то.. Все замерло: и воздух и вода. Гондола наша двигалась без шума, Налево берег Лидо спал угрюмо.       21 О, никогда на родине моей В года любви и страстного волненья Не мучили души моей сильней Тоска по жизни, жажда увлеченья! Хотелося забыться на мгновенье, Стряхнуть былое, высказать скорей Кому-нибудь, что душу наполняло… Я был один, и все кругом молчало…       22 А издали, луной озарена, Венеция, средь темных вод белея, Вся в серебро и мрамор убрана, Являлась мне как сказочная фея. Спускалась ночь, теплом и счастьем вея; Едва катилась сонная волна, Дрожало сердце, тайной грустью сжато, И тенор пел вдали "О, sol beato"… [3] вернуться

2

Скажи мне, что любишь меня (ит.)

вернуться

3

О, прекрасное солнце (ит.)