1927

КРЕМЛЬ

В тот грозный день, который я люблю, Меня почтив случайным посещеньем, Ты говорил, я помню, с возмущеньем: "Большевики стреляют по Кремлю". Гора до пят взволнованного сала — Ты ужасался… Разве знает тля, Что ведь не кистью на стене Кремля Свои дела история писала. В тот год на землю опустилась тьма И пел свинец, кирпичный прах вздымая. Ты подметал его, не понимая, Что этот прах — история сама… Мы отдаем покойных власти тленья И лишний сор — течению воды, Но ценим вещь, раз есть на ней следы Ушедшего из мира поколенья, Раз вещь являет след людских страстей — Мы чтим ее и, с книгою равняя, От времени ревниво охраняя, По вещи учим опыту детей. А гибнет вещь — нам в ней горька утрата Ума врагов и смелости друзей. Так есть доска, попавшая в музей Лишь потому, что помнит кровь Марата. И часто капли трудового пота Стирает мать. Приводит в Тюильри Свое дитя и говорит: "Смотри — Сюда попала пуля санкюлота…" Пустой чудак, умерь свою спесивость, Мы лучше знаем цену красоты. Мы сводим в жизнь прекрасное, а ты? Привык любить сусальную красивость… Но ты решил, что дрогнула земля У грузных ног обстрелянного зданья. Так вслушайся: уже идут преданья О грозных башнях Красного Кремля.

<1928>

ПОЙ И ВЕРУЙ!

Да, верить в славу — труд напрасный, Ее на свете нет, а есть Вражды ревнивой суд пристрастный, Друзей расчетливая лесть. Хвале не радуйся наружно. Пусть позаботится о ней Потомок, если это нужно: Он беспристрастней и честней. А ты работай, и да будет Живое сердце — твой улов. Завистливо и лживо судит Толкучий рынок. Пошлых слов — Даров его хвалы умильной — Не жди, поэт. Тебе дано От шелухи пустой и пыльной Отсеять чистое зерно. Отмерь искусству полной мерой Живую кровь и трудный пот, Живи, надейся, пой и веруй: Твое прекрасное взойдет!

1926

ДЕТСТВО

Верно, леший ночью лазил в ригу, Перепутал вожжи, спрятал грабли. Тихий летний дождик. И на книгу Падают большие капли. Няня знает: не покрестишь двери. Он и приползет, как вакса, черен. Пахнет сеном. В книге любит Мери Странный офицер Печорин. В поле ветер трогает пшеницу. Где-то свищет суслик тонко-тонко. Нежно гладят белую страницу Пальцы сероглазого ребенка. Дождь прошел. Ушла жара дневная. Сладко пахнет табаком из сада… "Это сказки, милый?" "Да, родная, Но теперь душа и сказкам рада".

1928

ПОРТРЕТ

Ф. Сорокину

Твои глаза — две злые птицы, Два ястреба или орла. Близ них, как хищные крыла, Раскинуты твои ресницы. Сползает к мощному надбровью Упрямый лоб. На нем война Огнем чертила письмена И знаки закрепляла кровью. Твой лик отточен, тверд и тонок, Недвижен, ясен… Лишь порой Сквозь этот лик глядит второй: Поэт, проказник и ребенок. А первый, мужественно-грубый, В следах тревоги и войны Скрывается. И вот нежны Лукавые сухие губы. Так ты, единый, весь раздвоен, И, чередуясь, тьма и свет Живут в тебе, дитя, поэт, Ленивый бражник, хмурый воин.

2 января 1928

* Прекрасна полнокровных дев *

Прекрасна полнокровных дев Старательная добродетель, Но лучше, в том господь свидетель, Блудниц вакхический напев. Когда, шатаясь во хмелю. Вино на скатерть лья рекою, Нетвердой трепетной рукою Я ножку легкую ловлю, Когда горячий влажный рот И взор, блеснувший томной мглою, Влекут меня и над стрелою Хлопочет маленький эрот, Тогда в крови тяжелый жар Пылает, сдерживаем еле, И, пленная, в славянском теле Бьет золотая кровь татар.

1928

* Звезда взошла, как кровь. Не в пору лаял пес *

Звезда взошла, как кровь. Не в пору лаял пес. На горе рос ковыль, и, верно, не к добру Несытый сивый волк трубил в своем бору. Звезда взошла, как кровь. Ковыль на г_о_ре рос. Горячий вихрь кружит на Ярославне шаль. Сталь звякает о сталь. На городской стене Протяжен женский вопль. Седая степь в огне. Над степью бродит звон. Над степью плачет сталь, Шесть лет стоит зима. Косматый печенег Льет кровь на рыхлый снег и требует ключей. Слеза, моча и кровь слились в один ручей, Хмельная княжья рать легла на рыжий снег. На драку черных птиц над черепом коня Глядит седой вещун от голода раздут: "Простонут девять зим и звери не найдут Здесь черепа коня и пепла от огня. Не вымоюсь водой и тканью не утрусь, А вымрет племя Русь, и изойдет на нет. Лишь книжная молва научит темный свет, Что на земле Днепра стояло племя "Русь".