1926

ПЕСНЯ О ЖИВЫХ И МЕРТВЫХ

Серы, прохладны и немы Воды глубокой реки. Тихо колышутся шлемы, Смутно мерцают штыки. Гнутся высокие травы, Пройденной былью шурша. Грезятся стены Варшавы И камыши Сиваша. Ваши седые курганы Спят над широкой рекой. Вы разрядили наганы И улеглись на покой. Тучи слегка серебристы В этот предутренний час, Тихо поют бандуристы Славные песни о вас. Слушают грохот крушенья Своды великой тюрьмы. Дело ее разрушенья Кончим, товарищи, мы. Наша священная ярость Миру порукой дана: Будет безоблачна старость, Молодость будет ясна. Гневно сквозь сжатые зубы Плюнь на дешевый уют. Наши походные трубы Скоро опять запоют. Музыкой ясной и строгой Нас повстречает война. Выйдем — и будут дорогой Ваши звучать имена. Твердо пойдем, побеждая, Крепко сумеем стоять. Память о вас молодая Будет над нами сиять. Жесткую выдержку вашу Гордо неся над собой, Выпьем тяжелую чашу, Выдержим холод и бой. Все для того, чтобы каждый, Смертью дышавший в борьбе, Мог бы тихонько однажды В сердце сказать о себе: "Я создавал это племя, Миру несущее новь, Я подарил тебе, время, Молодость, слово и кровь".

1927

ИСПОВЕДЬ

"Смотри, дитя, в мои глаза, Не прячь в руках лица. Поверь, дитя: глазам ксендза Открыты все сердца. Твоя душа грехом полна, Сама в огонь летит. Пожертвуй церкви литр вина — И бог тебя простит". "Но я, греховный сок любя, Когда пришла зима — Грехи хранила для тебя, А ром пила сама. С любимым лежа на боку, Мы полоскали рты…" "Так расскажи духовнику, В чем согрешила ты?" "Дебат у моего стола Религию шатал. Мои греховные дела Гремят на весь квартал". "Проступок первый не таков, Чтоб драть по десять шкур: У папы много дураков И слишком много дур. Но сколько было и когда Любовников твоих? Как целовала и куда Ты целовала их?" "С тех пор, как ты лишен стыда, Их было ровно сто. Я целовала их туда, Куда тебя — никто". "От поцелуев и вина До ада путь прямой. Послушай, панна, ты должна Прийти ко мне домой! Мы дома так поговорим, Что будет стул трещать, И помни, что Высокий Рим Мне дал права прощать". "Я помолюсь моим святым И мессу закажу, Назначу пост, но к холостым Мужчинам не хожу". "Тогда прощай. Я очень рад Молитвам и постам, Ведь ты стремишься прямо в ад И, верно, будешь там". "Но я божницу уберу, Молясь, зажгу свечу… Пусти, старик, мою икру, Я, право, закричу!.." "Молчи, господь тебя прости Своим святым крестом!.." "Ты… прежде… губы отпусти, А уж грехи — потом!"

1926

Екатеринослав

* По шведской моде капитан подстриг *

По шведской моде капитан подстриг Свою бородку. Шерстка золотая Едва темнеет. К берегам Китая В июньский штиль идет английский бриг, В открытом море шорох волн умолк, Седая пена шелестеть устала. Хранить покой посольского квартала Плывет в Шанхай колониальный полк. Солдаты в трюме. А жена посла В плетеном кресле целый день на юте. Она бледна. Она в своей каюте Вчера эфир случайно пролила. Она грызет поджаренный каштан, Потом зевает, не скрывая скуки, Но для нее прокуренные руки В перчатки спрятал рыжий капитан. Слегка припудрив выбритые скулы, Стареющий, но бодрый и прямой, Он принимает рапорт: за кормой Плывут дельфины и плывут акулы. Ну пусть плывут. Ему важнее — ручка Жены посла, ее ажурный зонт. И медленно ползет за горизонт Коварная серебряная тучка. Пробили склянки. Массой неживою Легла вода. Английский бриг прирос К зеленой массе. Пожилой матрос Глядит на юг, качая головою. А капитан мечтает: у стола Он так блеснет своею речью гибкой, Что подарит признательной улыбкой Его старания жена посла. Он так расскажет о сухом вине, Какое пил, когда приплыл в Афины, Он ей споет… Но чувствуют дельфины, Что кораблю сегодня быть на дне.