1998

ПЕСНЬ СОЛЬВЕЙГ

Вот, бля, какие бывали дела —страсть мое сердце томила и жгла!Лю, бля, и блю, бля,и жить не могу, бля,я не могу без тебя!Прошлое дело, а все-таки факт —был поэтичен обыденный акт,был поэтичен, и метафизичен,и символичен обыденный фак!Он коннотации эти утратили оказался, вообще-то, развратом.Лю эти, блю эти,жить не могу эти!Das ist phantastisch!Oh, yeah!Уж не собрать мне в аккорд идеальныйГрига и Блока с бесстыдством оральными пролонгацией фрикций. Но грудьвсе же волнуется – o, не забудь!Лю, бля, и блю, бля,и жить не могу, бля,я не могу без тебя,не могу!А на поверку – могу еще как!Выпить мастак и поесть не дурак.Только порою сердечко блажит,главную песню о старом твердит:Лю, говорю тебе, блю, говорю я,бля, говорю я, томясь и тоскуя!Das ist phantastisch!Клянусь тебе, Сольвейг,я не могу без тебя!

1998

ТАБЕЛЬ

В сущности, я не люблю жить.Я люблю вспоминать.Но я не могу вспоминать не по лжи.Но все норовлю я песню сложить,то есть, в сущности, лгать.Лгать, сочинять,буквы слагать.Ответственность тоже слагать.Уд за старательность. Неуд за жизнь.По пению – с минусом пять.

1999

ДЕРЕВНЯ

Русь, как Том Сойер, не дает ответа.Должно быть, снова шалости готовиткакие-нибудь… Середина лета.Гогушин безнадежно рыбу ловитпод сенью ивы. Звонко сквернословитседая Манька Лаптева. Рассветыуже чуть позже, ночи чуть длиннее.И под окном рубцовская рябинадроздам на радость с каждым днем желтее.Некрупная рогатая скотинана пустыре торчит у магазина.И возникает рифма – Амалфея.По ОРТ экономист маститыйМ. Курдюков и депутат Госдумыпикируются. «Вот же паразиты!» —переключая, говорит угрюмоПетр Уксусов. Но Петросяна юморвмиг остужает мозг его сердитый.Вот мчится по дорожке нашей узкойжигуль-девятка. Эх, девятка-птица!Кто выдумал тебя? Какой же русский,какой же новый русский не стремитсязаставить все на свете сторониться?..Но снова тишь, да гладь, да трясогузки,да на мопеде старичок поддатый,да мат, да стрекот без конца и края…Опасливый и праздный соглядатай,змеей безвредной прячусь и взираю.Я никого здесь соблазнить не чаю.Да этого, пожалуй, и не надо.

1997–1999

ГЕНЕЗИС

Все-то дяденьки, тетеньки,паханы да папаши,да братаны, да братцы,да сынки у параши.Все родимые, родныеи на вид, и на ощупь. Все единоутробныеи сиамские, в общем.И отцам-командирчикамздесь дедов не унять.Все родня здесь по матери,всякий еб твою мать.Эх, плетень ты двоюродный,эх, седьмая водица!Пусть семья не без урода —не к лицу нам гордиться.Ведь ухмылка фамильнаярот раззявила твойбестревожно, бессильно…Что ж ты как неродной?!

1998–1999

ДЕКАБРЬ

То Каем, то Гердой себя ощущая,по грязному снегу к метро пробегая,очки протирая сопливым платком,и вновь поднимаясь в гриппозную слякоть,и вновь ощущая желанье заплакать,желанье схватиться вот с этим жлобом,металлокерамикой в глотку вцепиться,в падучей забиться, в экстазе забыться,очки протирая, входя в гастроном,и злясь, и скользя, и ползя понемножкупо грязному снегу, по гладкой дорожке,по кочкам, по кочкам…

1999

* * *Ум-па-па, ум-па-па,старый вальсок.Мокнет платок и седеет висок.Ум-па-па, ум-па-паум-па-па-па,воспоминаний теснится толпа.Старый вальсок.Голубой огонек.Чей-то забытый кудрявый лобок.Ум-па-па, ум-па-па,ум-па-па, ум-па-па,старый-престарый вальсок.Старый дружок,мне уже невдомек,что там сулил нам ее голосок.Память скупа, и певица глупа.Ум-па-па, ум —па-па!

1999

* * *В вагоне ночном пассажиры сидят.Читают они, или пьют, или спят.И каждый отводит испуганный взгляд.И каждый кругом виноват.И что тут сказать, на кого тут пенять.Уж лучше читать, или пить, или спать…И каждый мечтает им всем показатькогда-нибудь кузькину мать.