IV ИЗ ЦИКЛА «ПАМЯТИ ДЕРЖАВИНА»

18

От благодарности и страхасовсем свихнулася душа,над этим драгоценным прахомне двигаясь и не дыша.Над драгоценным этим миром,над рухлядью и торжеством,над этим мирозданьем сирымдрожу, как старый скопидом.Гарантий нет. Брюллов свидетель.В любой момент погаснет свет,порвутся радужные сети,прервется шествие планет.Пока еще сей шарик нежныйлежит за пазухой Христа,но эти ризы рвет прилежнои жадно делит сволота.В любой момент задует ветерсию дрожащую свечу,сияние вишневых веток,и яблоню, и алычу,протуберанцев свистопляску,совокупления поток,и у Гогушиных в терраскепогаснет слабый огонек!Погаснет мозг. Погаснут очи.Погаснет явский «Беломор».Блистание полярной ночии луга Бежина костер.Покамест полон мир лучамии неустойчивым теплом,прикрой ладошкой это пламя,согрей дыханьем этот дом!Не отклоняйся, стой прямее,а то нарушится баланс,и хрустнет под ногой твоеюсей Божий мир, сей тонкий наст,а то нарушишь равновесьеи рухнет в бездны дивный шар!Держись, душа, гремучей смесьюблаженств и ужасов дыша.

Август 1993

19

Саше Бродскому

Да нет же! Со страхом, с упрекомГляжу я на кухне в окно.Там где-то, на юго-востокестреляют, как будто в кино.Ползет БТР по ущелью,но не уползет далеко.Я склонен к любви и веселью.Я трус. Мне понять нелегко,что в этом мозгу пламенеет?Кем этот пацан одержим?Язык мой веселый немеет.Клубится Отечества дым.И едкими полон слезамимой взгляд. Не видать ни хрена.Лишь страшное красное знамяползет из фрейдистского сна.И пошлость в обнимку со зверствомза Правую Веру встает,и рвется из пасти разверстойволшебное слово – «Народ!»Как я ненавижу народы!Я странной любовью люблюпрохожих, и небо, и воды,язык, на котором корплю.Тошнит от народов и наций,племен и цветастых знамен! Сойдутся и ну разбираться,кем именно Крым покорен!Семиты, хамиты, арийцы —замучишься перечислять!Куда ж человечику скрыться,чтоб ваше мурло не видать?Народы, и расы, и классыстрашны и противны на вид,трудящихся мерзкие массы,ухмылка заплывших элит.Но странною этой любовьюлюблю я вот этих людей,вот эту вот бедную кровлювот в этой России моей.Отдельные лица с глазами,отдельный с березой пейзажкрасивы и сами с усами!Бог мой, а не ваш и не наш!Я чайник поставлю на плитку,задерну на кухне окно.Меня окружают пожитки,любимые мною давно —и книжки, и кружки, и ложки,и плюшевый мишка жены.Авось проживем понемножку.И вправду – кому мы нужны?В Коньково-то вроде спокойно.Вот только орут по ночам.Стихи про гражданские войнысебе сочиняю я сам.Я – трус. Но куда же я денусь.Торчу тут, взирая на страх…Тяжелый и теплый младенецпритих у меня на руках.

1993

20

Наш лозунг – «А вы мне не тыкайте!»«А ты мне не вякай!» – в ответ.Часы и столетия тикают,консенсуса нету как нет.Фиксатый с похмелья кобенится.Очкастый потеет и ждет.Один никуда тут не денется,другой ни хрена не поймет.В трамвае, в подсобке, в парламентевсе тот же пустой диалог.Глядишь – кто-то юный и пламенныйзатеплил бикфордов шнурок.Беги, огонечек, потрескивай,плутай по подвалам, кружи…Кому-то действительность мерзкая,но мне-то – сестра моя жизнь!Да тычьте вы, если вам тычется!Но дайте мне вякнуть разок —по-моему, меж половицамиголубенький вьется дымок.

Июль 1993

21

Чайник кипит. Телик гудит.Так незаметно и жизнь пролетит.Жизнь пролетит, и приблизится то,что атеист называет Ничто,что Баратынский не хочет назватьдочерью тьмы – ибо кто тогда мать?Выкипит чайник. Окислится медь.Дымом взовьется бетонная твердь.Дымом развеются стол и кровать,эти обои и эта тетрадь.Так что покуда чаевничай, друг…Время подумать, да все недосуг.Время подумать уже о душе,а о другом поздновато уже.Думать, лежать в темноте. Вспоминать.Только не врать. Если б только не врать.Вспомнить, как пахла в серванте халва,и подобрать для серванта слова.Вспомнить, как дедушка голову брил.Он на ремне свою бритву точил.С этим ремнем по общаге ночнойшел я, качаясь. И вспомнить, какойцвет, и какая фактура, и каксолнце, садясь, освещало чердак…Чайник кипел. Примус гудел.Толик Шмелев мастерил самострел.