Я как матрос, рожденный в час прибоя На палубе разбойничьего брига. Его душа не ведает покоя. Он не боится рокового мига. И с бурями, и с битвами он сжился, Но, выброшен на берег одинокий, Он вспомнил всё, о чем душой томился, И бродит по песку в тоске глубокой. Как солнце ни свети ему с зенита, Как ни мани его деревьев шепот, Его душа лишь бедствиям открыта. Он слышит волн однообразный ропот. И, всматриваясь в дымные пределы, Где разыгрались волны на просторе, Мелькнет ли вновь желанный парус белый, Крылу подобный чайки диких взморий. Там, на черте, что воды океана От серых тучек, мнится, отделяет, Полотнище, рождаясь из тумана, Видением мгновенным возникает. И, приближаясь к берегам безвестным Могучим, ровным бегом, – не спасенье, А новое ему несет волненье, И ярость бурь, и колыханья бездны.

Нечто похожее он создаст много лет спустя, на склоне дней, когда по тютчевскому образцу напишет свою «Последнюю любовь».

Разумеется, перед нами чисто интеллектуальная поэзия, даже литературная игра, но у Голенищева-Кутузова ученость, сложность аллюзий и стилевое многообразие сочетаются с легкой, порой разговорной и даже иронической интонацией, как, например, в многочисленных музыкальных цитатах:

Георг ганноверское вспомнил заточенье, Жену изменницу… рыдает фа-бемоль И разрешается как бы аккордом мщенья.

(Музыка над водой)

Дальнейшие жизненные испытания в значительной мере предопределили характер поздней поэзии Голенищева-Кутузова. Сложные отношения с Западом миром русского зарубежья, разочарования и недоумения побудили его написать такие едкие и горькие стихи:

Как Улисс, отверг я обольщенья Запада обманчивых Цирцей. Всё ясней мне было превращенье Бедных спутников моих в свиней.

(1938)

Гражданский и патриотический пафос обретают в его поэзии новую силу («За узкою тюремною решеткой…»). Поэт сочиняет торжественную оду в духе Ломоносова («Вторая хотинская ода», 1944), приветствуя победоносное движение советской армии на Запад. Данная тенденция ярко представлена и в стихах советского периода. В них мотив личной судьбы, смерти переплетается с философскими размышлениями о человечестве, о его судьбах. С одной стороны, поэт использует поэтическую стилизацию – японские хокку, с другой – переосмысляет лирическую традицию, придает текстам конкретный современный характер.

Над Хиросимой Дьявольский гриб распался. Кто спит спокойно?

Стихотворение «Атомные демоны» также посвящено трагедии Хиросимы. Размышляя об ответственности человека при встрече с демонами, поэт в антропософском ключе поддерживает идею о единстве человека с духовной основой Вселенной [5].

В своей рецензии на «Память» Екатерина Таубер, поэтесса очень близкая Голенищеву-Кутузову по белградским поэтическим кружкам, писала, что «отличительной чертой стихов Ильи Голенищева-Кутузова является их мужественность». Он всегда был далек от литературных мод и шаблонов. Не случайно ему была чужда пресловутая «монпарнасская скорбь», и «Сады Гесперид» для него были реальнее Монпарнаса. Мужественным был путь Голенищева-Кутузова в жизни и в науке, но его «мужественному стиху» присущи и лиричность, и задумчивость. Он – не мертвое свидетельство прошедшей эпохи, а живое дыхание поэтического открытия и жизненного энтузиазма. Порыв и восторг от изучения итальянской и далматинской поэзии, народного сербского эпоса и старофранцузской литературы соотносимы с изумлением путешественника в Прекрасное, с блаженством от первого поэтического видения любимой Италии и прекрасного собора св. Кирияка:

Оранжевый парус – в полнебосклона – Диск лучезарный дня сокрыл. И я увидел тебя, Анкона, При первом блеске вечерних светил. Там, надо мною, янтарно-лиловый Полог бледнел небесной парчи. И город мерещился средневековый, И в стеклах собора умирали лучи…

(Анкона)

Чистота и самобытность голоса Голенищева-Кутузова слышится во всем его поэтическом наследии. Последнее его сочинение, «Эпитафия самому себе», еще раз свидетельствует об утонченном, но искреннем характере его поэзии:

Всю свою жизнь он мечтал о покорной и кроткой Гризельде, Но укрощать ему рок женщин строптивых судил.

И самой строптивой была его Miss Destiny – судьба, которая, однако, позволила памяти и голосу поэта вернуться на родину к читателям новых поколений. Как отметил Вяч. Иванов, «с детства Miss Destiny, черствая и деспотическая nurse, стояла у дверей влекущего в свои просторы светлого мира, как ангел с пламенным мечом. Судьба разрушила благодатную беспечность души и сделала всё, что могла (но не всё, видимо, она могла!), дабы превратить «наивного поэта» в человека, «обращенного вовнутрь себя», как говорят современные психологи. Поэтической мощи эта обращенность вовнутрь не уменьшает – скорее, развивает ее, – но тип поэзии существенно видоизменяет. Его Россия, изъятая из его поля зрения, стала для него «внутренним опытом», предметом мистической веры и почти потусторонней надежды; память о ней – «вечною памятью», провозглашаемою в чине погребения».

Флоренция, март 2004 г.

ЮНОШЕСКИЕ СТИХИ (1919-1925)

СТАНСЫ

Екатерине Таубер Нет, не повторный лад и не заемный клад В печальных звуках юношеских песен. Мы знаем – каждый век по-новому богат И каждый миг по-новому чудесен. Остались юным нам, игравшим меж гробов В те беспризорно-смутные годины, От смертоносного наследия отцов Лишь горестные ранние седины. И если встретили мы наш железный век Не царственно-ущербным «Morituri!» И, пьяные тоской, у Вавилонских рек Не прокляли сияние лазури – Лишь потому, что есть всему конец: И времени, и смерти, и забвенью; Что за чертою тонкою мертвец Облечься должен плотью воскресенья. 1929 вернуться

5

Перхин В. В. Голенищев-Кутузов, в кн.: Русские писатели. XX век. Библиографический словарь. М., Просвещение, 1998, Т.1. С. 368.