Данаиды

Каллида, Агавэ, Амимона, Теано, Рабыни жалкие тяжелого труда, Амфоры на плечах, спешите вы всегда К волнам источника в работе неустанной; Увы! слабеет длань под ношей безотрадной, И нежное плечо амфоры ранит край! «О бездна алчная! о, сжалься, отвечай. Когда насытится твой зев бездонно-жадный?!.» Вот падают они под тяжестью амфор… Но вдруг развеет их тяжелую тревогу Песнь самой радостной и юной меж сестер… И вот они опять пускаются в дорогу… Так оживают вновь мечты в душе моей. Когда надежда им шепнет: «Вперед, смелей!»

Сфинкс

Ночной порой мой сон смущается виденьем,— Из мрака страшный сфинкс взирает на меня, Призвав его, в тоске, терзаемый сомненьем, Я, полный ужаса, гоню его, кляня… Безмолвный взор вперив, он мертвыми очами Мне душу леденит, как властный чародей, И каждый раз мой дух бессонными ночами Ведет борьбу с врагом, но каждый раз слабей… Вдруг — шепот, надо мной склоняясь с лаской нежной Стоит в тревоге мать, свечою мне светя, «Ты все не спишь еще, о бедное дитя!» Прижав ладонь ко лбу и ко груди мятежной, Я отвечаю ей, потоки слез лия: «Родная, эту ночь боролся с Богом я!»

Обет

(Подражание)

Милый малютка, из царства мечты В жалкий наш мир страсти острое жало Дух твой бесплотный еще не призвало,— В мире возможностей странствуешь ты!.. Радостный, чистый, как ангел, беспечный Ты от страстей и пороков далек… О, если б мог не рождаться ты вечно! О, если б страсти иссякнул поток! В мертвое море пороков и прозы Страшно клялся я не бросить тебя… Пусть истерзаю ее и себя!.. Я проклинаю любовные грезы. Пусть никогда вновь не явится в свете Мрачное, скорбное сердце мое. Пусть перед милой я буду в ответе,— Я навсегда покидаю ее!.. Пусть никогда ее чистые ласки Бедную грудь не согреют мою, Нет!.. я не сброшу язвительной маски И никогда не шепну ей влюблю! Если б ты с жалобным криком проснулся Здесь, где так тесен пирующих круг, Милый малютка, и ты б поперхнулся Хлебом из черствых мозолистых рук!

Данте Алигьери

Терцины

За все страданья высшая награда — В Ee[6] очах увидеть вечный свет!.. Ты знал ее, певец суровый ада!.. Как Вечный Жид, скитаясь много лет, Друзьями брошен и гоним врагами, Ты весь изныл под тяжкой ношей бед, Кропил чело свое кровавыми слезами. С усмешкой гордою на стиснутых устах. С горящими враждой и гневными очами Ты брел один на людных площадях, Средь шумных улиц Пизы, Лукки, Сьены, Один молчал угрюмо на пирах… Перед тобой дворцов тянулись стены — Цепь мраморов немых, повсюду за тобой, Как призрак, несся клич проклятья и измены… Ты, как пророк, взывал, и грозный голос твой То звал к спасению, то, полн негодованья, Гремел Архангела предвестною трубой, В ответ тебе — угрозы, смех, молчанье!.. И адских призраков ужасные черты Ты узрел вкруг себя, исполнен содроганья, И дна отчаянья коснулся грудью ты!.. Тогда, как мощный гимн церковного органа, Как колокольный звон, гремящий с высоты, Как ветра грозный вой и ропот океана Песнь раздалась твоя; как бурные валы В борьбе земных стихий, в дыханье урагана, Сшибаясь, бьются в грудь незыблемой скалы, Помчался строф твоих, кружася, сонм ужасный,— Рыданья, жалобы, проклятья и хвалы Чудесно в песни той слилися в хор согласный!.. Но вот затихнул ветр, навес свинцовых туч Вдруг звездный луч пронзил туман и мрак ненастный, И Беатриче взор был этот чистый луч!..

Канцона XXIII

(Из «Vita Nuova»)

В простор небес безбрежный ускользая, В блаженный край, где ангелы святые Вкушают мир в долине безмятежной, Ты вознеслась, навеки покидая Прекрасных жен, но не беды земные, Не летний зной, не холод бури снежной Нас разлучил с твоей душою нежной. В пределы рая Биче увлекая… Но сам Творец в безмолвном восхищенье Призвал свое бессмертное творенье, К бесплотным сонмам Биче приобщая… Чтоб нашей жизни горе и волненье Твоей души безгрешной не коснулись, Твои глаза последним сном сомкнулись!..

Из «Божественной комедии»

Песнь I. Данте и Вергилий

На половине странствия земного Я, заблудясь, в дремучий лес[7] вступил, Но описать, увы, бессильно слово Весь ужас, что мне душу охватил, И ныне страшно мне о том воспоминанье, И, словно смерть, тот лес ужасен был,' О всем, что видел там, начну повествованье, Чтобы поведать после и том, Какие блага я стяжал в своем скитанье… Мой разум был объят могучим сном, Не помню я. как в лес вступил ужасный И как один блуждал в лесу потом, Но вот, едва, бродя тропой опасной, К подножию холма я подступил (Концом долины был тот холм прекрасный), Я страх в душе мгновенно подавил И взор вперил в простор вершины горной: Что первый луч светила озарил (Оно по всем тропам ведет наш путь упорный), Вмиг в робком сердце буря улеглась, Что бушевала этой ночью черной, И как пловец, с напором волн борясь, На брег морской выходит, озирая Пучину вод. что вкруг кипит, ярясь, Так трепетал я, робкий взор вперяя В предел таинственный, что никогда Не смела преступить досель душа живая; Переведя свой дух, изнывший от труда. Я дальше в путь по берегу пустился. Стараясь, чтоб была опорою всегда Лишь нижняя нога[8]; когда мне холм открылся, Пантера[9] гибкая явилась предо мной, И пестрый мех ее весь пятнами отлился, Ее не устрашил взор напряженный мой, Она стремительно дорогу преградила, И много раз хотел я путь избрать иной… Дышало утро вкруг, и солнце восходило Средь сонма звезд, которым в первый раз Его любовь святая окружила, Когда на них впервые пролилась И их впервые привела в движенье[10]!.. И вот во мне надежда родилась, В час утра, в светлый миг природы пробужденья Роскошной шкурою пантеры завладеть… Вдруг страшный лев предстал, как грозное виденье, И снова я от страха стал бледнеть, Он шел навстречу с пастию раскрытой. Подняв главу, и страшно стал реветь, И воздух сотрясал тот рев его сердитый, За львом волчица[11] шла с ужасной худобой, С гурьбой желаний в глубине сокрытой, Заставив многих клясть несчастный жребий свой… От страха трепеща, с надеждой я простился Ступить на светлый холм слабеющей стопой, И как скупец, что всех богатств лишился, Я вновь в отчаянье впадать душою стал, Опять, дрожа, с пути прямого сбился И к той долине мертвой отступал, Где даже голос солнца замолкает[12], Вдруг некий муж передо мной предстал, Ему, казалось, голос изменяет От долгого молчанья, видел я, Он путь ко мне спокойно направляет; Восторженно забилась грудь моя,— — «Кто б ни был ты, о, сжалься надо мною!.. Ты. человек иль тень земного бытия!» А он в ответ: «Увы, перед тобою Не человек, хоть им я прежде был, Теперь, увы, я — только тень… не скрою, Мой род из Мантуи, а сам я в Риме жил При добром Августе, но лживы были боги В те времена, — их ныне мир забыл[13] Я был поэт благочестивый, строгий, Анхиза сын был воспеваем мной… Но для чего нам воскрешать тревоги. Сгорела Троя, град его родной, И он бежал!.. Скажи, зачем в кручине Ты скрылся здесь испуганной душой И не стремишься к радостной вершине Роскошного холма, что все блага сулит, Раскинувшись перед тобою ныне!..» В волненье я вскричал: «О, мне знаком твой вид, Вергилий — ты, источник вдохновенный, Что из себя поток поэзии струит!» И перед ним склонил чело смущенный. вернуться

6

Беатриче

вернуться

7

Лес — символ жизни. Данте, заблудившись в лесу пороков, подвергается нападению трех главных страстей: пантеры, льва и волчицы. Вергилий (разум) спасает его. Половина пути земного— 35-летний возраст, время высшего расцвета.

вернуться

8

Символ самосовершенствования.

вернуться

9

Пантера — здесь символизирует сладострастье.

вернуться

10

По Данте, мир был сотворен в начале весны, во время весеннего равноденствия. Любовь — причина движения звезд.

вернуться

11

Лев — гордость, а волчица — скупость или римская курия.

вернуться

12

Любимое выражение Данте.

вернуться

13

Вергилий как бы отрекается от язычества.