Гобелены

Эпитафия

Неизгладимыми строками я вышил исповедь мою, легко роняя над шелками. воспоминаний кисею. В ней тюль Весны, шелк красный Лета шерсть Осени и Зимний мех, переплетенье тьмы и света, грусть вечера и утра смех. Здесь все изысканно и странно, полно утонченных причуд, и над собою неустанно вершит неумолимый суд. Здесь с прихотливостью безумий во всем расчет соединен, и как в безмолвьи вечном мумий, смерть стала сном, стал смертью сон. Здесь все учтиво так и чинно, здесь взвешен каждый шаг и жест, здесь даже бешенство картинно, и скрыт за каждым словом крест… Но смысл, сокрытый в гобелене, тому лишь внятен, в том глубок, кто отрешенных измышлений небрежно размотал клубок, и в чьей душе опустошенной стерт сожалений горький след, кто в безупречный триолет замкнул свой ропот исступленный, кто превозмог восторг и горе, бродя всю жизнь среди гробов, для истлевающих гербов, для непонятных аллегорий. Кто, с детства страсти изучив, чуть улыбается над драмой, и кто со Смертью, словно с Дамой, безукоризненно учтив; — и для кого на гобелене весь мир былой отпечатлен кто, перед ним склонив колени, сам только мертвый гобелен.

Терцины в честь Жиля Гобелена

Влюбленных в смерть не властен тронуть тлен. Ты знаешь, ведь бессмертны только тени. Ни вздоха! Будь, как бледный гобелен! Бесчувственно минуя все ступени, все облики равно отпечатлев, таи восторг искусственных видений; забудь печаль, презри любовь и гнев, стирая жизнь упорно и умело, чтоб золотым гербом стал рыжий лев, серебряным — лилеи венчик белый, отдай, смеясь, всю скуку бытия за бред мечты, утонченной и зрелой… Искусственный и мертвый след струя, причудливей луны огни кинкетов, капризную изысканность тая; вот шерстяных и шелковых боскетов без аромата чинные кусты, вот блеск прозрачный ледяных паркетов, где в беспредельность мертвой пустоты глядятся ножки желтых клавикордов… Вот бальный зал, весь полный суеты, больных цветов и вычурных аккордов, где повседневны вечные слова, хрусталь зеркал прозрачней льда фиордов, где дышит смерть, а жизнь всегда мертва, безумны взоры и картинны позы, где все цветы живые существа, и все сердца искусственные розы, но где на всем равно запечатлен твой странный мир, забывший смех и слезы, усталости волшебной знавший плен, о, маг, прозревший тайны вышиванья в игле резец и кисть, Жиль Гобелен! Пусть все живет — безумны упованья! Равно бесцельно-скучны долг и грех; картинные твои повествованья таят в себе невыразимый смех! Ты прав один! Живое стало перстью, но грезы те, что ты вдали от всех сплел, из отверстья к новому отверстью водя иглой, свивая с нитью нить. бессмертие купив послушной шерстью,— живут, живут и будут вечно жить загадочно, чудесно и капризно; им даже смерть дано заворожить. В них тишина, печаль и укоризна, Тебе, о Жиль, была чужда земля и далека небесная отчизна,— ты отошел в волшебные поля, где шелковой луны так тонки нити, толпы теней мерцаньем веселя, и где луна всегда стоит в зените, там бисер слез играет дрожью звезд на бархате полуночных наитий, там радуга, как семицветный мост расшита в небе лучшими шелками… О Гобелен, ты был лукав и прост! Как ты, свой век, владыка над веками, одно лишь слово — изощренный вкус — запечатлел роскошными строками; божественных не признавая уз, обожествив причуды человека, ты был недаром гений и француз, прообраз мудрый будущего века.

Сонеты-гобелены

«Шутили долго мы, я молвил об измене…»

Шутили долго мы, я молвил об измене, ты возмущенная покинула меня, смотрел я долго вслед, свои слова кляня, и вспомнил гобелен «Охота на оленей». Мне серна вспомнилась на этом гобелене, — насторожившись вся и рожки наклоня, она несется вскачь, сердитых псов дразня, бросаясь в озеро, чтоб скрыться в белой пене. За ней вослед толпа охотников лихих, их перья длинные, живые позы их, изгиб причудливый охотничьего рога… Так убегала ты, дрожа передо мной, насторожившись вся и потупляясь строго, и потонула вдруг средь пены кружевной.