Мать задремала в тени на скамейке, вьется на камне блестящая нить, видит малютка и тянется к змейке, хочет блестящую змейку схватить. Тихо и ясно. Не движутся тучки. Нежится к кашке прильнув мотылек. Ближе, все ближе веселые ручки, вот уж остался последний вершок Ангел Хранитель, печальный и строгий, белым крылом ограждает дитя, вспомнила змейка — ив злобной тревоге медленно прочь уползает свистя.

Святая книга

Иоганне П.-М.

Век не устанет малютка Тереза   книгу святую читать: «Голод и жажду, огонь и железо   все победит благодать!» Перечень строгий малютке не скучен   рыцарей рати святой! «Этот за веру в темнице замучен.   этот растерзан толпой! Рабски в пустыне служили им звери,   в самой тюрьме — палачи… Розы нетленной в молитве и вере   тайно взрастали лучи! Им покорялась морская стихия,   звезды сходили с небес, пели им Ангелы Ave Maria!»…   Всех не исчислить чудес! «Кто же наследит их славу?» — мечтая,   молвит и никнет, грустя… Вдруг отвечает ей книга святая:   «Ты их наследишь, дитя!»

Голубой цветок

Голубой цветок

Лидии Т.

Как своенравный мотылек, я здесь, всегда перед тобой и от тебя всегда далек,   я — голубой     цветок! Едва ты приотворишь дверь туда, во мглу былых веков, я говорить с тобой готов! Ты верил прежде — и теперь   царю цветов     поверь! Я — весь лазурь, лазурь небес, очей и первых васильков; я в сад зову чрез темный лес, где след людей давно исчез,   под вечный кров     чудес! Два голубых крыла моих   над временем парят: одно — надежда дней иных, другое — мгла веков седых.   я — нежный взгляд,     я — миг! Ты знаешь: только я везде,   ты знаешь: я, ведь, ложь! Ищи меня в огне, в воде,   и не найдешь     нигде! Когда померкнет все вокруг,   и этот мир так мал, перед тобой возникнет вдруг   далекий идеал, как нежный цвет, как легкий звук. Но миг — и легким всплеском рук   меня мой друг     сорвал… Но снова между пыльных строк,   увлажненных слезой, я свой дрожащий лепесток   раскрою пред тобой чтоб ты в тоске не изнемог:   я — голубой     цветок!

Моя звезда

В час утренний, в прохладной дали, смеясь над пламенем свечи, как взор. подъятый ввысь, сияли в мгле утренней, в прохладной дали, доверчиво твои лучи,— и я шептал, молясь: «Гори. моя звезда, роса зари!» В вечерний час, в холодной дали, сливаясь с пламенем свечи, как взор поникший, трепетали в вечерний час, в холодной дали, задумчиво твои лучи,— и я шептал, молясь: «Гори. моя звезда, слеза зари!»

Пожатие

Вы руки моей коснулись в полумраке, невзначай. миг — и звезды улыбнулись, двери Рая разомкнулись, и благоухает Рай. Здесь неверны все желанья, словно тучки и пески; здесь одно очарованье — мимолетное касанье тайно дрогнувшей руки!

Печальный мадригал

Ты кубок золотой, где нет ни капли влаги,   где только мгла; ты траурный корабль, где с мачты сняты флаги   и вымпела. В дни детства нежного твой венчик ярко-пестрый   отторгнут от земли. ты городской букет, где проволокой острой   изрезаны стебли. Ты грот бесчувственный, где эхо в тьме пещеры   забылось в забытьи, поля пустынные, безжизненные сферы —   владения твои. Как арфы порванной, как флейты бездыханной,   твой хрупкий голос слаб; прикованный к тебе печалью несказанной   я твой певец и раб! Ах, то моя слеза в пустой сверкает чаше.   мой тихий плач… Но в час, когда ты вновь проснешься к жизни нашей.   я вновь палач!

Встреча

И звезды сказали им «Да!», и люди сказали им «Нет!», и был навсегда, навсегда меж ними положен запрет. И долго томились они. и лгали всю жизнь до конца, и мертвые ночи и дни давили уста и сердца. И Смерть им открыла Врата, и. плача, они обнялись. и, вспыхнув, сердца и уста единой звездою зажглись.