II. Услышав зов, склонилась я к подножью, дух ангельский и девственное тело предав Кресту, объята сладкой дрожью, и, плоть свергая, тихо отлетела. (Последнее то было обрученье!) Поникли руки, грудь похолодела, и замерло предсмертное биение; вот отступили дальше в полумрак мерцанья, славословья, песнопенья; как воск мощей, простерта в строгой раке, беззвучно я запела «Agnus Dei!», и вот святые проступили знаки; и миг последний был всего страшнее, но тень крыла мне очи оградила, я каждый миг свободней и смелее по ступеням безмолвья восходила, и близясь каждый миг к иным преградам, при шаге каждом крепла в сердце сила. Мой верный Страж ступал со мною рядом, меня в пути высоком ободряя то благостным, то непреклонным взглядом. Вот заструились дуновенья Рая неизреченны и невыразимы, и луч не дрогнул, сердце мне пронзая. А там, внизу, как стадо агнцев, дымы, у наших ног теснясь благочестиво, не двигались… Но мы неуловимы, их ласке улыбнувшись торопливо, влекомы восхождением упорным, восстали там, где для души счастливой последний путь отверст в окне узорном, где искони в борении согласном — два светоча на перепутьи горном — луч белой Розы сочетался с красным… Взглянула я, и вдруг померкли взоры, и лик Вождя явился мне ужасным, я вопросила с трепетом: «Который?» Смешалось все, и сердце ослабело, и замолчали ангельские хоры. Я взоры вниз потупила несмело, в груди сомненье страшное проснулось: «Чье мертвое внизу простерто тело?» — и вдруг в смертельном ужасе очнулась.

О кресте святой Терезы

В урочный час и на условном месте она пришла и стала у Креста: «Я здесь, Жених, предстань Своей невесте!» — шепнули робко строгие уста; в потоке слез к Его ногам покорно была ее молитва пролита, и черный Крест на нити четок черной, пылая, сжала жаркая рука; она призыв твердила свой упорно, и вдруг, светло-прозрачна и легка, восхищенная силой несказанной, всему земному стала далека. и свет пронзил ей сердце, и нежданно ее очам разверзшимся предстал Жених, лучами славы осиянный, и, затмевая звезды, Он блистал, как в час великой славы на Фаворе, Он трижды «Мир вам!» тихо прошептал, но та же скорбь таилась в светлом взоре… И, Крест омыв ручьем блаженных слез, каких еще не исторгало горе, «С рабой своей пребудь вовек, Христос!» — она, раскрыв объятия, взмолилась, вся зажжена огнем безумных грез; над ними время вдруг остановилось, и Он коснулся черного Креста, все белым светом дивно озарилось, и взор слепила каждая черта… Вот снова мрак соткал свои покровы, но грудь ее лучами залита, нетленная звезда во тьме суровой, сияет Крест пылающий на ней и каждый миг, исполнясь силой новой, все лучезарней, чище и сильней, горят, его осыпавши чудесно, узоры ослепительных камней — в слезах земли зажжен огонь небесный!

Святой Терезе

Молюсь Тебе затем, что пять веков легли меж нас, как строгие преграды, Ты падший дух выводишь из оков и не слепишь мои больные взгляды, как солнца лик сквозь глыбы облаков! Сойди в мой склеп надменна, как инфанта, вся, как невеста, девственно-чиста, мои давно безгласные уста зовут Тебя: «О Santa, Santa, Santa!», дай силу мне стать рыцарем Христа! Ты в сонме тех, чей каждый шаг — победа, чей взор — огонь, чьи слезы — благодать, родной страны печальница и мать, вручи мне тайну ангельской беседы, овце чужой приди спасенье дать! В пыланиях своих не зная меры, Ты истязала девственную плоть, обеты «Vulnerari», «Ne ridere!» Ты приняла покорно, и Господь Твой дух вознес к огням последней сферы! Проклятья, вопли ужаса и дым стремились ввысь, пылали квемадеро, но Ты предстала знаменьем святым, два пламени твои: Любовь и Вера вдруг вознеслись виденьем золотым. Ты в наши дни — лишь имя, лишь преданье, но памятны для сердца все рыданья, все лепестки Твоих девичьих грез, растоптанных Тобой без состраданья, и язвы все, что ведал лишь Христос! Страдалица, Твой образ кротко-строгий меня зовет на старые пути!.. В нас озлобленье плоти укроти, и в Замке сердца, в царственном чертоге, как мать, больное сердце приюти!